Глава 3. Бессознательное 2. 0

Руководство по ремонту души


Глава 3. Бессознательное 2.0

От вытесненных желаний к архетипам, объектным отношениям и нейробиологии. Что современная наука думает о том, чего Фрейд не мог увидеть на томографе

Представьте на минуту, что Зигмунд Фрейд получил доступ к аппарату фМРТ. Он сидит в полумраке лаборатории, смотрит на экран, где цветными пятнами разгорается миндалевидное тело пациента, слушающего запись собственного голоса, искажённую до неузнаваемости. Что бы он сказал? Вероятно, затянулся бы своей сигарой — которую в лабораторию, конечно, не пустили бы, — и пробормотал что-то вроде: «Я же говорил. Оно там есть. Просто у меня не было цветного принтера».

Эта глава — о самом удивительном повороте в судьбе психоанализа. О том, как самая «спекулятивная» и «ненаучная» — по мнению критиков — дисциплина вдруг начала получать подтверждения из самых твёрдых наук. И о том, как эти подтверждения не отменили Фрейда, а скорее перевели его поэтические метафоры на язык синапсов, нейромедиаторов и нейронных сетей.

Чего Фрейд не мог увидеть на томографе

Фрейд начинал как невролог. Его ранняя работа «Проект научной психологии» была отчаянной попыткой описать психику в терминах нейронов и «контактных барьеров» — он, сам того не зная, предвосхитил открытие синапсов. Он забросил этот проект, признав, что инструментарий его времени слишком груб. Микроскопа и скальпеля не хватало, чтобы разглядеть душу. И он ушёл в область метафор: бессознательное, Оно, Я, Сверх-Я.

Сто лет спустя нейробиология вернулась к тому же перекрёстку с другой стороны. И вот что она обнаружила.

Первое: бессознательное — это не «глубина», а «скорость».

Современные исследования показывают: сознание — это медленный, неповоротливый генеральный директор, который узнаёт о решениях компании из утренней сводки. Решения же принимаются в «подвале» — в подкорковых структурах, в миндалевидном теле, в островковой доле. За полсекунды до того, как вы «осознанно» решите пошевелить пальцем, ваш мозг уже активировал моторную кору. Ваше «я хочу» — это часто не причина действия, а его рационализация задним числом. Красивая история, которую сознание рассказывает себе, чтобы не чувствовать себя марионеткой.

Фрейд назвал бы это «вытеснением». Нейробиолог Яак Панксепп, основатель аффективной нейронауки, называет это работой подкорковых аффективных систем. Семь древних, общих для всех млекопитающих контуров: ПОИСК, ЯРОСТЬ, СТРАХ, ПАНИКА/ПЕЧАЛЬ, ИГРА, ЗАБОТА, ВОЖДЕЛЕНИЕ. Они работают автоматически и молниеносно. Они — та самая «лошадь», которая везёт повозку, пока «всадник» — сознание — только делает вид, что правит.

Марк Солмз, основатель нейропсихоанализа, идёт ещё дальше. Он показывает, что само сознание возникает не в коре, как думали раньше, а в стволе мозга — в тех же структурах, что отвечают за базовые аффекты. Мы чувствуем раньше, чем думаем. И это чувствование и есть первичная форма сознания. Фрейд, сам того не зная, описал именно его.

Второе: детство действительно важно. Очень.

Фрейд настаивал: первые годы жизни имеют решающее значение. Ему возражали: это выдумки, ребёнок ничего не помнит, какие могут быть последствия? Сегодня мы знаем: память бывает разная. Эксплицитная — сознательная, автобиографическая — действительно формируется поздно, и мы не помним себя до трёх-четырёх лет. Но есть имплицитная память. Память тела. Память отношений. Память состояний.

Ребёнок не помнит, как мать уходила в другую комнату, оставляя его кричать. Но его гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая ось — ось стресса — это запомнила. Она настроилась на высокий уровень кортизола. И через тридцать лет этот взрослый будет реагировать на малейший намёк на отвержение панической атакой, не понимая, почему. Он не помнит события. Но его тело помнит состояние. Помнит, каково это — быть брошенным, даже если слова «брошенный» тогда ещё не существовало.

Это и есть то, что Фрейд называл «бессознательным». Только теперь мы знаем его адрес: это не мистическая бездна, а вполне конкретные нейронные сети, сформированные ранним опытом привязанности. Джон Боулби, который ушёл от кляйнианцев и создал теорию привязанности, оказался прав настолько, что современная нейробиология считает его своим. Его «внутренние рабочие модели» — это и есть нейронные ансамбли, которые мозг строит в ответ на то, как с ним обращались в первые годы жизни.

Третье: сны — это не только исполнение желаний.

Фрейд считал сновидение «королевской дорогой в бессознательное». И был прав в том, что сон — не бессмысленный шум уставших нейронов. Но его теория «скрытого содержания» и «цензуры» сегодня выглядит несколько механистично.

Современная гипотеза активации-синтеза и последующие исследования показывают: во время быстрого сна мозг занят консолидацией памяти и эмоциональной регуляцией. Он не столько прячет наши желания за символами, сколько перерабатывает дневной опыт, особенно эмоционально заряженный. Он как ночной садовник: подрезает лишние синаптические связи, а важные — укрепляет. Он проигрывает травматические сценарии в безопасном режиме, без участия тела, пытаясь снизить их эмоциональный заряд. Неудивительно, что человек, лишённый быстрого сна, сходит с ума быстрее, чем от голода.

Значит ли это, что толкование снов бессмысленно? Вовсе нет. Просто мы теперь понимаем: аналитик работает не с «шифром», оставленным цензором. Он работает с сырым материалом эмоциональной памяти, который психика пытается «переварить». Интерпретация сна в кабинете — это не разгадывание кроссворда по соннику. Это помощь садовнику: «Смотри, вот этот увядший цветок ты таскаешь с собой уже двадцать лет. Может, пора его выбросить? Или хотя бы пересадить в другой горшок?»

Четвёртое: бессознательное — это отношение.

Томограф показал «где». Он показал, какие структуры загораются, когда мы боимся, любим, вспоминаем. Но он не ответил на вопрос «почему». Почему именно эта структура? Почему именно на этот стимул? Почему у одного человека миндалевидное тело вспыхивает как новогодняя ёлка при виде фотографии начальника, а у другого — нет?

И тогда нейробиология пошла дальше. В отношения. В ранний опыт. В тело.

Открытие зеркальных нейронов группой Джакомо Риццолатти дало физиологический базис тому, что психоаналитики называли «эмпатией», «переносом» и «контрпереносом».

Оказывается, наш мозг буквально настроен на резонанс с другим человеком. Когда я вижу вашу боль, в моём мозге активируются те же зоны, что и при моей собственной боли — островковая доля, передняя поясная кора. Когда я вижу ваше действие, мои моторные нейроны «репетируют» это действие. Мы связаны невидимой нейронной паутиной. Мы понимаем друг друга не столько через слова и логику, сколько через это телесное, дорефлексивное сонастраивание.

Это объясняет, почему «кушетка» работает. Дело не только в интерпретациях. Дело в том, что мозг пациента и мозг аналитика вступают в сложный танец. Пациент воспроизводит свой ранний опыт отношений — это перенос. А аналитик, настроившись на этот танец, может своим присутствием — спокойным, принимающим, не карающим — создать новый нейробиологический опыт. Опыт того, что близость может быть безопасной. Что на твою ярость не отвечают отвержением. Что тебя видят и выдерживают.

Стивен Порджес со своей поливагальной теорией идёт ещё дальше. Он показывает, как работает «социальная нервная система» — миелинизированный вагус, который включается, когда мы чувствуем себя в безопасности. Именно эту систему активирует хороший аналитик своим голосом, своим взглядом, своим спокойным лицом. Он буквально, на физиологическом уровне, помогает нервной системе пациента перейти из режима «бей или беги» в режим «можно расслабиться и чувствовать».

И здесь важно добавить то, о чём Фрейд не знал, но что сегодня известно каждому нейробиологу: мозг пластичен всю жизнь. Да, ранний опыт формирует нейронные сети, и формирует мощно. Но эти сети не высечены в камне. Они могут перестраиваться. Новый опыт — особенно опыт отношений, опыт безопасной привязанности — буквально меняет структуру связей. Синапсы, которые не используются, отмирают. Те, что активируются снова и снова, — укрепляются. Это называется нейропластичностью.

И в этом — нейробиологический базис исцеления. Не «вспомнить вытесненное и отреагировать», как думал ранний Фрейд. А создать новый опыт. Опыт того, что близость может быть безопасной. Что на твою ярость не отвечают отвержением. Что тебя видят, выдерживают и не разрушаются. Этот опыт, прожитый в кабинете — или в других исцеляющих отношениях, — физически меняет мозг. Прокладывает новые пути. Ослабляет старые, протоптанные травмой тропы.

Раннее детство — не приговор. Это черновик. И его можно редактировать. Винникотт знал это интуитивно, когда говорил о «потенциальном пространстве» и игре. Боулби знал, когда писал о «корректирующем эмоциональном опыте». Порджес доказал это, показав, как работает блуждающий нерв.

Анализ — это не раскопки руин. Это стройка. Медленная, кропотливая, иногда с откатами назад. Но стройка нового здания на старом фундаменте. И нейробиология сегодня говорит: это возможно. Не легко. Не быстро. Но возможно.


Бессознательное 2.0 — что в итоге?

Современный психоаналитик, если он не прячет голову в песок, живёт в удивительном мире. Он больше не обязан выбирать между «физикой» мозга и «лирикой» души. Он знает: душа — это и есть мозг в контексте отношений. И наоборот: мозг — это орган, который формируется отношениями и существует для отношений.

Фрейдовское «Оно» получило прописку в подкорке — в миндалевидном теле, в гипоталамусе, в стволовых структурах. Его «Сверх-Я» — в префронтальной коре, усвоившей родительские запреты и социальные нормы. Его «Я» оказалось не господином в собственном доме, а скорее дирижёром, который пытается управлять оркестром, где большинство музыкантов играют по своим, древним и не всегда слышным дирижёру партитурам.

Но главный урок Бессознательного 2.0 в другом. Чем больше мы узнаём о мозге, тем яснее становится: отношения — это не роскошь, а биологическая необходимость. Мы запрограммированы искать друг друга. Мы формируемся друг другом. Мы лечимся друг другом. Мозг — это социальный орган, и его здоровье напрямую зависит от качества наших связей с другими людьми.

Фрейд боялся, что наука отменит его. Но наука, сама того не желая, подтвердила его главную интуицию: внутри нас есть огромная территория, недоступная прямому взгляду сознания. И единственный способ узнать, что там происходит, — не томограф. Томограф покажет, что горит и где, но он не скажет почему и зачем. Он не расскажет историю. Не даст смысла.

Единственный способ — это разговор. Долгий. Трудный. Живой. Разговор двух бессознательных, настроенных друг на друга. Разговор, в котором рождается то, чего не было раньше: понимание, связь, возможность изменить старый паттерн.

Разговор, который мы по-прежнему, за неимением лучшего слова, называем психоанализом.

Просто теперь у нас есть цветные картинки того, как этот разговор выглядит изнутри черепной коробки. И они, честно говоря, завораживают не меньше, чем сны.