10. Павел Суровой Смерш кардинала Ришелье

Часть II. Архитекторы сумерек

 Глава I. Красное и Серое: Танцы на краю бездны

 В Париже наступал час, который в народе называли «часом висельников». Солнце, багровое и тяжелое, медленно тонуло в Сене, окрашивая воду в цвет свежего среза плоти. В Пале-Кардиналь, за стенами толщиной в три фута, этот свет просачивался сквозь витражи, превращая кабинет Армана Жана дю Плесси в подобие алтаря, где единственным божеством было Государство.

 Ришелье сидел в кресле, закутанный в малиновый шелк, который казался продолжением его собственной кожи. Он был страшно бледен; костлявые пальцы, унизанные перстнями, беспрестанно перебирали бумаги, и этот сухой звук напоминал шуршание крыльев летучей мыши.

 — Франция задыхается, — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Она похожа на безумную лошадь, которая готова сбросить всадника прямо под копыта испанских терций. А мой всадник... мой король... он слишком занят охотой на оленей, чтобы заметить, как волки обгладывают его крыльцо.
 
 Явление «Серого преосвященства»

 Гобелен, изображающий триумф Давида над Голиафом, шевельнулся. Без единого звука, словно материализовавшись из самой сырости каменных стен, в кабинет вошел отец Жозеф.

 Если Ришелье был олицетворением ледяного величия, то Жозеф был воплощением тлена. Его ряса, выцветшая до цвета придорожной пыли, казалась пропитанной потом тысяч паломников и гарью костров. Лицо его, изборожденное глубокими складками, напоминало карту заброшенного кладбища. Глаза — фанатичные, глубоко посаженные — горели тем нездоровым огнем, который бывает лишь у людей, решивших, что они знают волю Бога.

— Вы пахнете подземельями Валь-де-Грас, Жозеф, — Ришелье не оборачивался, но его ноздри хищно затрепетали. — И страхом. Чьим именно?
— Страхом королевы, Арман, — голос капуцина был подобен хрусту ломаемых костей. — Она молится. Она так усердно бьется лбом о плиты монастыря, что я начинаю верить в её искренность. Но под её молитвенником я нашел вот это.

 Жозеф выложил на стол крошечный лоскут батиста, на котором угольной пылью был начертан странный знак — глаз, вписанный в треугольник.
— Шифр «Иллюминатов Мадрида», — кардинал едва коснулся ткани. — Значит, заговор созрел. Испанское золото уже течет в карманы Двора Чудес. Они хотят утопить Париж в крови, пока мы будем осаждать Ла-Рошель. Они назовут это «народным бунтом», а на деле это будет нож, вогнанный нам в почки.
 
 Прозорливость и жестокость

 Жозеф подошел к Кардиналу вплотную. От него веяло холодом склепа и кислым вином. — Мы должны ударить первыми. Мои «Серые братья» уже внедрились в каждую таверну Сен-Жак. Но нам нужен палач. Тот, кто не задает вопросов. Рошфор уже в пути, но он слишком заметен. Нам нужен кто-то чистый, чьё предательство станет для врагов полной неожиданностью.

 — Пьерфон? — Ришелье поднял бровь. — Вы хотите скормить его этой интриге?
— Он слишком хорош для этого мира, Арман. Он любит Марию де Монбазон. Он пишет ей стихи на полях своих рапортов. Это смешно. Это опасно. Мария — это гадюка, которую Оливарес пригрел на груди нашей королевы. Сегодня ночью она передаст Пьерфону письмо якобы для своего брата. На самом деле там — приказ о начале мятежа во Дворе Чудес.

 Ришелье усмехнулся — эта улыбка была короче и острее удара стилета. — И Пьерфон, ослепленный любовью, доставит его прямо в лапы заговорщиков?
— Нет. Пьерфон доставит его нам. Но сначала он увидит свою «богиню» в объятиях испанского связного. Мы разобьем его сердце, Арман. Мы выжжем из него человека, чтобы оставить только верного пса ордена. Когда он осознает, что его любовь была лишь наживкой в крысоловке, он сам приползет ко мне за власяницей.
 
 Предвестие беды

 Жозеф резко выпрямился, его тень на стене вытянулась, став похожей на гигантский капюшон палача. — Но есть нечто худшее, чем испанцы. «Волк». Дегре нашел сегодня утром шестую жертву. На этот раз это дочь королевского казначея. Сердце извлечено с хирургической точностью. В народе шепчутся, что это дьявол, призванный вашим правлением.

 Ришелье резко встал. Тяжелое распятие на его груди качнулось, ударив по столу со зловещим стуком.
 
— «Волк» — это тень, которую я не заказывал. Если Дегре не поймает его, город восстанет раньше, чем Оливарес даст команду. Жозеф, я даю вам Пьерфона. Делайте с ним что хотите. Но мне нужны головы вожаков Двора Чудес до того, как взойдет луна.

— Будет исполнено, — Жозеф направился к выходу. — Но помните, Арман: когда мы начинаем играть душами своих преданных слуг, мы сами становимся добычей для того, кто ждет нас в конце пути.

 Когда за капуцином закрылась дверь, Ришелье подошел к зеркалу. Он долго всматривался в свое отражение, словно пытаясь разглядеть там черты того самого «Волка», который терзал его город. В тишине кабинета было слышно лишь, как где-то в глубине дворца бьют часы — мерно, неумолимо, отсчитывая последние мгновения мира.