Девять жизней бухгалтера Скумбриева

Глава 1, в которой автор сразу лезет в дебри метафизики, потому что предисловия писать не умеет

Я всегда подозревал, что математика — это не просто способ считать чужие деньги. Это код. Шифр мироздания, который придумал гнусный бюрократ с чувством юмора хирурга-любителя.

Вот возьмите мое число рождения. 18. Шесть плюс двенадцать? Нет, дети, складывать надо правильно. 1+8 = 9. Девятка. Цифра, которая сворачивает пространство в бараний рог. Как мне объяснила одна бабка у перехода (до того, как её сбил каршеринговый электросамокат, управляемый курьером с квадратным коробом за спиной), девять — это форма. Высшая стадия обитания души. Последний уровень в компьютерной игре под названием «Суета».

Философско-модернистское отступление №1: О геометрии экзистенциального тупика.
Посмотрите на цифру 9. Что вы видите? Это же петля. Ноль, который попытался стать единицей, но сорвался вниз, образовав хвостик. Восьмерка — это бесконечность, идеальный баланс дебета и кредита, где энергия перетекает из одного кольца в другое. А девятка — это бесконечность, у которой оторвали нижнюю половину. Это энтропия. Это стадия, когда карма больше не работает по закону сохранения энергии. Девятка — это сливной бачок Вселенной. Если ты дошел до девятки, значит, система не знает, что с тобой делать дальше, и просто ждет, пока ты сам не аннулируешь свой счет.

И вот ты такой крутой, прошел восемь жизней. Был, может, дворянином, гусаром, крестоносцем, или там амебой в пермском периоде — кому какое дело. А на девятом уровне тебе подсовывают современность. Ипотека, бюрократия, «Авито» с мошенниками, простатит к сорока годам и жена, которая смотрит на тебя как на просроченный йогурт.

И главное правило: просто так последний уровень не схаваешь. Это вам не сосиску в тесте на вокзале умять под звуки объявлений о задержке поезда. Тут нужна тонкая работа.

Поэтому я уже третий раз сижу на этом дурацком светлом тоннеле, и меня обратно выкидывает в тело, как перегоревшую пробку из щитка.

Зовут меня (в этот раз) Аркадий. Фамилия — Скумбриев. Родители были ихтиологами или просто издевались над генетикой. Мне сорок два. Я бухгалтер. И я пытаюсь умереть уже четвертый год подряд, но какая-то метафизическая херня постоянно возвращает меня обратно.

Глава 2, где герой пытается подложить свинью карме, и у него ничего не выходит

Первая моя попытка уйти красиво была в прошлом году. Поехал на зимнюю рыбалку в марте. Лед вроде бы толстый, но я специально выбрал место у слива теплых вод ТЭЦ. Провалился. Вода — как жидкий азот, легкие разрывает, в глазах темнеет. Красота. Свобода.

И что вы думаете?

Приходит ментовской катер на воздушной подушке. Толкает меня багром под ребра. Вытаскивают. Откачивают. В реанимации я слышу, как врач говорит медсестре, отхлебывая остывший кофе: «Ну вот, опять этот Скумбриев. Третий раз за год. Ему что, нейросеть в голову прошили вместо инстинкта самосохранения?»

Вторая попытка — более хитрая. Электричество. Фен в ванну. Классика жанра, воспетая Голливудом. Но у меня провод был короткий, и когда я, картинно раскинув руки, падал в воду, фен вылетел из розетки и с грохотом упал на кафель. Я просто мокрый лежал в холодной воде, как ощипанный бройлер, и заработал лишь мигрень и счет за воду.

Третья. Таблетки. Полбанки снотворного, залитые коньяком «Старейшина» (иронично, да?). Лег, сложил руки на груди, жду. Отключаюсь. Потом открываю глаза — лежу на каталке, мне промывают желудок зондом, толщиной с пожарный шланг. Оказывается, жена, тварь такая, вернулась с корпоратива раньше времени, потому что я забыл закрыть холодильник, и умная система «Умный дом» отправила ей пуш-уведомление: «Ваша колбаса в опасности».

Вот так и живешь. Заложник интернета вещей.

Но самое странное происходит между. В той самой серой зоне.

Глава 3. Медицинский люминесцентный свет, или Добро пожаловать на ресепшн

Когда ты умираешь, нет никакого Бога на золотом троне. Нет труб ангелов. Нет чертей с вилами, котлов и запаха серы. Сера — это для романтиков Данте.

Там — комитет по приватизации ошибок.

Каждый раз, потеряв сознание, я оказываюсь в помещении, которое больше всего похоже на ночную приемную коммерческой клиники где-то в спальном районе. Дешевый ламинат. Пластиковые стулья. Кулер, в котором всегда только горячая вода. На стене плакат: «Сохраняйте спокойствие. Ваша очередь подойдет в порядке экзистенциальной необходимости».

За столом сидит тетка. Не старуха с косой, а тетка с бейджиком «Контролер реинкарнаций 3-го ранга». У нее усталые глаза, прическа «погуще», зафиксированная лаком «Прелесть», и голос работницы пенсионного фонда, которой до пенсии еще работать и работать, причем в масштабах вечности.

В первый раз, когда я там очухался (после утопления), она подняла на меня глаза от монитора, на котором, клянусь, был открыт пасьянс «Косынка», и сказала:

— Скумбриев, Аркадий Петрович. Реинкарнация номер девять. Итерация номер один. Результат: не засчитан. Сальдо не сходится.

— В смысле «не засчитан»? — спросил я, потирая шею, на которой еще чувствовался фантомный холод воды. — Я ж умер. Вода была реальная. Холодная.

— Умер — не спорю. Биологический износ зафиксирован. Но возврат обязательный. Вы не выполнили целевую функцию девятого уровня.

— Какую еще функцию? Кто мне выдал техзадание? Где акт приемки-передачи души?

Тетка вздохнула так, как вздыхает человек, который сто раз объяснял идиотам, как заполнить форму 2-НДФЛ.

Философско-модернистское отступление №2: Бухгалтерия Абсолюта.
Люди думают, что карма — это весы. Сделал зло — получил по морде. Сделал добро — нашел косарь в зимней куртке. Чушь. Карма — это система двойной записи. Лука Пачоли был пророком, а не математиком. Каждое ваше действие отражается по дебету одного счета и кредиту другого. Проблема в том, что на девятом уровне ваши счета замораживаются. Вы больше не можете накапливать активы (добро) или пассивы (зло). Система требует нулевого баланса. Вы должны совершить действие, которое не имеет ни причины, ни следствия. Вы должны стать чистым убытком для логики мироздания.

— Оно не выдается, — сказала тетка, поправляя очки. — Оно интуитивное. Вы должны в этой жизни совершить единственный поступок, ради которого вообще эволюционировали от одноклеточной твари до старшего бухгалтера. Без этого — смерть не принимает ваш акт сдачи.

— То есть меня не берут в Валгаллу, потому что я не доставил какую-то курьерскую херню?

— Примерно, — кивнула тетка. — Идите обратно. И постарайтесь в этот раз не умирать идиотски. У нас тут не цирк шапито. Третьего шанса не будет.

Врунище-е-е... Третьего не будет. А четвертый и пятый — пожалуйста. Бюрократы везде одинаковые, даже на том свете.

Глава 4. Черный юмор на районе, или Как я перестал бояться и полюбил реинкарнацию

После второго возвращения (фен) я стал вести дневник. Назовем его «Девять попыток доесть сосиску». Потому что метафора с сосиской мне понравилась. Действительно, пройти последний уровень — это не сосиску схавать. Сосиску ты схавал, переварил, и всё. А тут надо еще и огрызок куда-то деть, и чек сохранить для налоговой.

Я начал анализировать. Если у меня девять жизней (потолок), и я уже прожил восемь до этого, а сейчас я на третьей итерации именно этой, финальной, — значит, у меня в запасе еще шесть попыток? Или не попыток, а именно жизней? Или я уже использовал все девять, и сейчас я играю в overtime, в добавленное время, где правила меняет пьяный судья?

Ладно, к черту арифметику.

Я решил подойти к вопросу системно. Раз нужно что-то «выполнить в жизни», значит, надо понять, что именно. Я перебрал варианты.

1.  Спасти мир? Слишком пафосно. От меня, бухгалтера, мир спасется только если я вовремя подам декларацию и налоговая не заблокирует счета детского сада. В детском саду я не работаю. Мимо.
2.  Родить ребенка? Жена говорит, что с моей спермой можно только картошку на даче удобрять. Плюс дети — это геморрой, растянутый на двадцать лет. Вряд ли высший замысел Вселенной в том, чтобы я ночью подгузники менял и платил за репетиторов по ЕГЭ.
3.  Написать книгу? Пишу. Вы это читаете. Если вы это читаете, значит, меня опять не взяли, и я опять живой. Или вы призрак. Проверьте пульс. Если пульса нет — добро пожаловать в клуб.

В общем, я маялся. Сдал годовую отчетность, напился с сантехником дядей Витей, который пришел чинить бачок, и тот, дыша на меня перегаром и луком, сказал гениальную фразу.

Он сказал:
— Аркаша, ты слишком паришься. Смерть — она как баба. Если ты её добиваешься, бегаешь за ней с цветами и феном в ванную — она уходит к другому. А ты просто живи, как будто тебе насрать. И она сама приползет.

Дядя Витя был прав. Но не в том смысле, в котором он думал.

Глава 5. Самоубийство как научная работа

Четвертая попытка. Я решил действовать с умом. Составил бизнес-план. Цель: умереть так, чтобы Контролер не смог меня вернуть физически. То есть нарушить саму инфраструктуру системы.

Если меня возвращают из-за «невыполненной функции», значит, надо создать условия, при которых выполнение функции становится невозможным.

Например, если я умру в космосе. Вакуум. Тело улетает к Альфе Центавра. Возвращать некуда. Но в космос я не полечу — дорого, да и вестибулярный аппарат ни к черту.

Или если я умру, убив себя таким способом, который уничтожает память. Амнезия. Без памяти нет личности, без личности нет долга.

Я решил: брошусь с крыши. Но не просто так, а вниз головой, на асфальт, чтобы черепушка — вдребезги. Как арбуз. Без головы нет мозга. Без мозга нет души. Тетка с бейджиком пусть тогда попробует записать меня в новое тело — я буду пускать слюни и мычать. Отличный план.

Крыша была — двадцать второй этаж элитной новостройки (пролез за полтинник мимо консьержа). Я постоял на краю, глядя на муравьев-машин внизу. Ветер трепал мои редеющие волосы. Я сказал: «Прощай, грешный мир, не поминайте лихом, сальдо сошлось». Прыгнул.

И знаете что?

По пути вниз я зацепился за растяжку рекламного баннера «ИПОТЕКА 0% ДЛЯ СЕМЕЙ». Прямо штаниной. Баннер порвался, но скорость я погасил. Срикошетил от козырька подъезда и приземлился в мусорный контейнер, доверху набитый картонными коробками из-под плазменных телевизоров.

Жив. Только ногу вывихнул, лицо расцарапал и вонял прокисшим борщом.

В больнице медсестра, накладывая гипс, спросила:
— Опять, Скумбриев? Вы бы хоть хобби себе завели. Марки собирали, что ли.

Я лежал в гипсе, смотрел в потрескавшийся потолок палаты и думал о том, что Вселенная — это садист с отличным чувством тайминга.
— Нет, — сказал я. — Я просто пытался взять кредит. Условия не подошли.

Глава 6. Где выясняется, что у души есть техподдержка

В этот раз «после смерти» меня не было. Я просто вырубился от удара о коробки, и мне приснился сон. Или не сон.

Я сидел в той же приемной, но тетки не было. Вместо неё стоял терминал. Как в банкомате или при выдаче талонов в Сбербанке. На экране светилась надпись:

«Ваш кейс. Реинкарнация №9. Осталось попыток: 6. Статус: Клинический идиот».

И три кнопки:
*   «Продолжить мучения»
*   «Запросить подсказку техподдержки»
*   «Списать в утиль (недоступно до выполнения ТЗ)»

Я нажал «Запросить подсказку».

Экран мигнул, выдал звук модема из девяностых и напечатал:
«Целевая функция: действие, строго обратное вашей профессиональной деформации».

Я офигел. Обратное бухгалтеру — это что? Транжирить? Не учитывать? Жить одним днем? Или, боже упаси, творить? Стать свободным художником и рисовать гениталиями на холсте?

И тут экран погас. А я проснулся в палате с капельницей. Рядом сидела жена. Не та, которая вызвала скорую, когда я тонул, а та, с которой я живу сейчас. То есть та же самая. Ну, вы поняли. Лицо у нее было такое, будто она прикидывала, сколько стоит гроб из красного дерева и покрывает ли это моя страховка.

— Аркадий, — сказала она. — Ты что, опять? Ты понимаешь, что мне звонили из полиции?

— Люба, я понял, — сказал я, глядя сквозь нее. — Мне нужно сделать что-то бессмысленное. Что-то, что нельзя просчитать. Идиотское. Невыгодное. Абсолютно лишенное рентабельности.

— Как твоя жизнь в целом? — уточнила Люба, поправляя сумочку.

— Еще умнее не надо, — попросил я. — У меня и так передоз логики.

Глава 7. Мистика на районе, или Как я встретил такого же неудачника

Через неделю, хромая на костылях, я пошел в «Пятерочку» за пивом. Душа требовала анестезии. На кассе стоял мужик. На вид — лет пятьдесят, лицо кирпичом, глаза такие, будто он видел динозавров и лично заполнял на них накладные перед метеоритом. Он набирал дошираки, самую дешевую водку и влажные салфетки.

Пробивая товар, он вдруг посмотрел на меня. Посмотрел сквозь меня.
— Девять? — спросил он хрипло.

Я поперхнулся слюной.
— Что — девять?

— Жизней. У тебя девять. И ты на последней. И уже раза три-четыре помирал, да всё мимо кассы. Я прав?

У меня зачесалась шея. Это был тот самый момент в дешевом ужастике, когда надо бежать, но ноги прирастают к полу.
— Ты кто? — спросил я шепотом, оглядываясь на кассиршу (та меланхолично жевала жвачку).

— Я — счетчик. Был когда-то. Теперь вот — в дошираках. Тоже на последнем уровне застрял. Только я уже семь итераций прошел. А ты только три. Молодой еще. Неопытный.

Мы сели на лавочку у магазина. Мужика звали Вениамин. Он открыл водку, отпил прямо из горла, занюхал рукавом грязной куртки и рассказал мне страшную вещь.

Оказывается, «девять» — это не просто уровень. Это чья-то извращенная шутка. Душа набирает опыт, а на девятом уровне с нее спрашивают не подвиг, не святость и не просветление. С нее спрашивают ошибку. Единственную настоящую ошибку, которую она ни разу не совершила за предыдущие восемь жизней.

Философско-модернистское отступление №3: Парадокс принудительной искренности.
Представьте, что вас заставляют быть спонтанным. «А ну-ка, быстро расслабься и сделай глупость!» — кричит вам Вселенная с пистолетом у виска. Но глупость, совершенная по приказу, становится актом высшей логики. Ошибка, сделанная ради того, чтобы пройти тест, перестает быть ошибкой. Она становится правильным ответом. В этом и заключается ад девятого уровня. Вы не можете сымитировать сбой системы. Вы должны стать сбоем. А как стать сбоем, если ты всю жизнь был шестеренкой?

— Понимаешь, — Вениамин хрустел дошираком, прямо сухим, ломая брикет грязными пальцами, — если ты восемь раз был правильным, на девятый тебя заставят быть мудаком. И наоборот. Если ты был мудаком, тираном, убийцей — заставят быть святым. И это такая боль, что смерть не принимает тебя, пока ты не сделаешь это по-настоящему. Искренне.

— А что я должен сделать? Я ж бухгалтер. Я всю жизнь баланс сводил. У меня дебет с кредитом сходятся даже во сне.

— Значит, ты должен развести баланс. Взять и просрать всё. Намеренно. С любовью к процессу разрушения.

Я думал, что это шутка сумасшедшего бомжа. Но Вениамин показал мне свою левую руку. На ней не было трех пальцев.
— Это я пытался украсть, — сказал он спокойно. — Не смог. Система не пускала. Пальцы отъело в мясорубке на комбинате, когда я работал грузчиком и попытался вынести кусок вырезки. Но я не умер от потери крови. Меня вырубало, но я возвращался. Потому что я должен был украсть правильно. А я воровал как дурак. Без души. Из нужды. А надо — из чистого искусства.

Глава 8. Бухгалтер идет ва-банк

Я решился.

Если мне нужно совершить нечто обратное моей природе, значит, я должен перестать быть бухгалтером. Я должен сделать что-то настолько нелогичное, разрушительное и финансово самоубийственное, что моя профессиональная душа взвоет, а тетка на ресепшне подавится своим чаем.

Я пришел в свою контору. Мы назывались «ООО “Рога и Копыта Экспресс”» (на самом деле «ИнтерСтройЛогистик», но суть та же). Директор — Иван Кузьмич, мужик с хроническим геморроем, золотой коронкой и манерами барина из девятнадцатого века.

Я зашел в его кабинет, сел напротив, положил костыли на пол и сказал:
— Иван Кузьмич, я провел аудит.

— И что там, Скумбриев? — он оторвался от телефона. — Мы в плюсе? Налоговая спит?

— Нет, — сказал я. — Мы в шоколаде. Но я нашел ошибку. Я нашел ее в вашей душе, Кузьмич.

— В моей душе? Ты с какого перепоя, Аркаша?

— С экзистенциального, — сказал я и достал из портфеля флешку. — Здесь все данные. Я перевел деньги с нашего резервного счета на счет детского хосписа. Всю чистую прибыль за год. Все тридцать миллионов рублей.

Иван Кузьмич побледнел. Потом побагровел. Потом стал синим, как баклажан.
— Ты… ты что… Ты охренел, Скумбриев?! Это ж уголовка! Это ж статья! Это общак, мать твою!

— Я знаю, — сказал я, улыбаясь самой безмятежной улыбкой в своей жизни. — Это моя ошибка. Наконец-то. Я обнулил нас. Я создал идеальный убыток.

Я встал, взял костыли и вышел. На улице меня уже ждала ментовская машина с мигалками. Кто-то из безопасников настучал. Но я был счастлив. Я ехал в УАЗике и думал: «Вот оно. Сейчас меня посадят на двадцать лет, или Кузьмич закажет меня в камере, и я умру от заточки под ребро. И тогда тетка с бейджиком скажет: „Молодец, Скумбриев. Ошибка засчитана. Дебет с кредитом разорван. Проходи в Валгаллу“».

Глава 9. Сюрприз от кармы, или «Не сосиску схавать»

Меня не посадили.

Потому что, как выяснилось на следствии, у «ИнтерСтройЛогистик» не было лицензии на тот вид деятельности, которым оно реально занималось (отмывание денег от продажи контрафактного спирта и серого импорта). То есть я перевел не «прибыль», а грязные деньги, которые и так искал ОБЭП.

А детский хоспис, на счет которого я отправил тридцать миллионов, оказался подставной конторой, учрежденной… самим Иваном Кузьмичом для оптимизации налогов!

В итоге: я стал ценным свидетелем, вскрывшим схему, а не преступником. Иван Кузьмич сел. А меня наградили почетной грамотой от налоговой службы и дали условный срок, который тут же амнистировали.

— Поздравляем, Аркадий Петрович! Вы проявили невероятную гражданскую сознательность и профессиональное чутье! — жал мне руку следователь.

Я стоял в сером костюме, держал эту чертову грамоту в рамочке и чувствовал, как во мне умирает последняя надежда. Я не совершил ошибку. Я, сам того не ведая, провел идеальную бухгалтерскую операцию по очистке активов. Моя природа победила меня.

В ту ночь я не пытался убить себя. У меня не было сил даже на то, чтобы набрать воду в ванну. Я просто лежал и смотрел в потолок. Люба храпела рядом, изредка причмокивая.

И вдруг я понял.

Я понял, в чем моя настоящая проблема.

За восемь предыдущих жизней и за сорок два года этой я ни разу не совершил ничего просто так. Беспричинно. Без расчета. Без оглядки на последствия — плохие или хорошие. Моя душа — это бухгалтерская книга, где каждая строка, даже попытка суицида или кража миллионов, подкреплена планом, фактом и ожиданием результата. Я пытался обмануть систему, используя методы самой системы.

А высшая форма обитания требует пустоты. Того самого «просто так».

Я вылез из кровати. Надел треники. Пошел на кухню. Открыл холодильник. Свет от лампочки резанул по глазам.

На полке лежала сосиска. Обычная, вареная, из дешевого мяса механической обвалки.

Я не хотел есть. Я не хотел умирать. Я не хотел ничего доказывать Вселенной. Я просто взял её. И съел. Не разогревая. Не с хлебом. Не с горчицей. Просто сжевал этот кусок сои и картофельного крахмала.

И упал.

Сердце остановилось мгновенно. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Никакой боли. Никакой драмы. Просто щелчок.

Глава 10, финальная. Где выясняется, что вывод был неожиданным даже для меня

Я снова сидел в приемной. Но не в той, с дешевым ламинатом.

Это был офис. Настоящий, класса «А+». С панорамными окнами, за которыми медленно вращались галактики, переливаясь фиолетовым и золотым. На полу — мрамор. В воздухе пахнет озоном и дорогим кофе.

За столом из красного дерева сидела не тетка. Там сидел… я.

То есть не совсем я. Это была моя копия, только в безупречном белом костюме, с идеальной осанкой и усталым лицом Будды, который проработал в колл-центре техподдержки мироздания тысячу лет и наконец-то дождался конца смены.

— Скумбриев, — сказала копия моим голосом, но с интонациями вечности. — Присаживайся.

Я сел в кожаное кресло. Оно приняло форму моего тела.
— Ты кто? — спросил я.

— Я — твой итог. Сумма всех девяти жизней. Твой финальный баланс. И знаешь что? Ты справился.

— Справился? — Я не верил своим ушам. — Я съел холодную сосиску в три часа ночи и подох от остановки сердца. Это подвиг? Это и есть та самая «ошибка»?

— Это было единственное действие за все девять жизней, которое ты совершил без корысти. Без плана. Без желания что-то доказать мне, тетке на ресепшне или самому себе. Ты не пытался умереть. Ты не пытался жить. Ты просто съел сосиску. Понимаешь? Высшая форма обитания — это не подвиг. Это способность быть живым, не требуя за это зарплаты от Вселенной. Не играя в героя, не считая проценты, не боясь смерти.

— Но я умер из-за сосиски! — возмутился я. — Подавился? Отравился?

— Ты умер, потому что ты был готов, — мягко ответила копия. — Смерть — это не враг. Это просто закрытие гештальта. Ты девять раз наступал на одни и те же грабли, чтобы в конце концов просто плюнуть на них и пойти к холодильнику.

Я замолчал. Смотрел на вращающиеся за окном звезды. Было тихо.
— И куда теперь? — спросил я. — В нирвану? В рай?

— А никуда, — улыбнулась моя копия. — Девятая жизнь была последней. Ты прошел уровень. Больше реинкарнаций не будет. Ни ада, ни рая. Только покой.

— А что за покой?

Копия щелкнула пальцами.

Философско-модернистское отступление №4 (Финальное): Аудит Создателя.
И вот тут до меня дошло. Если я — бухгалтер, и я дошел до высшей точки, то я не просто освобождаюсь от системы. Я становлюсь над ней. Что делает бухгалтер, когда находит ошибку в балансе предприятия? Он его сводит. А если предприятие — это вся Вселенная, которая тысячелетиями гоняет души по кругу реинкарнаций, создавая бессмысленную инфляцию страданий? Значит, предприятие банкрот. И кто-то должен подписать акт о ликвидации.

Исчез офис. Исчезли звезды.

Я стоял на кухне. Той самой. В трениках. Холодильник был открыт. Внутри лежала еще одна сосиска.

— Постой, — сказал я вслух. — Я вернулся? Опять?! Ты же сказал, уровней больше нет!

— Нет, — раздался голос отовсюду, из гудения холодильника, из тиканья настенных часов. — Ты никуда не возвращался. Просто пойми, Скумбриев. Сосиска была ни при чем. Дело в том, что девятый уровень — это не про действие. Это про осознание того, что никакого уровня нет. Есть только ты. Холодильник. И бесконечное сейчас.

Я посмотрел на свои руки. Они слегка светились. Я больше не был Аркадием Скумбриевым, мужем Любы и старшим бухгалтером. Я был Аудитором.

Я понял главный черный юмор Вселенной: Бог — гениальный управленец. Он создал систему, которая работает в убыток. Души страдают, карма копится, а выхода нет. И чтобы остановить это, системе нужен был тот, кто умеет закрывать убыточные счета.

Я взял сосиску. Понюхал. Положил обратно.

И вдруг — рассмеялся. Громко, на всю кухню.

Потому что последнее задание всегда — не делать ничего. Просто быть. Но теперь я знал, что могу сделать всё. Я могу обнулить счет Ивана Кузьмича. Я могу стереть карму дяди Вити. Я могу закрыть эту лавочку под названием «Сансара».

Свет в холодильнике погас. Я стоял в темноте. Живой. Мертвый. И тот, и другой, и никакой. Абсолютный ноль. Идеальный баланс.

Где-то в приемной коммерческой клиники тетка с бейджиком испуганно посмотрела на свой монитор, где все файлы начали удаляться один за другим, и прошептала: «Ой, мамочки... Скумбриев сальдо свел».

А я пошел наливать чай. Потому что, знаете, даже если ты прошел все девять уровней, стал метафизическим ликвидатором Вселенной и смерть наконец-то отдала тебе ключи от офиса — всё равно хочется хлебнуть горяченького перед тем, как начать увольнять ангелов.

Конец.

P.S. Сосиску я всё-таки съел. Но уже осознанно. С горчицей. И списал её в представительские расходы.