Туман. Глава 27. Михаил

Глава 27. МИХАИЛ

С утра Михаил стоял посреди двора, смотрел на обгорелые брёвна, на стены, что кое-где держались только чудом. Дом был, как раненый зверь, которому уже не встать, но который ещё дышит. Материала не было. Никакого. Они разобрали рухнувший сарай, собрали камней, но и их не хватало на восстановление покосившихся стен. Решили, что замесят саман, наделают из него кирпичей, да и камни им склеить можно. Материал, проверенный веками, проверенный голодом, проверенный войной. Яму копали долго, молча, вдвоём. Земля в этих местах крепкая, не даётся просто так, надо уговаривать, пробивать лопатой, разбивать лихими ударами. Михаил рычал, откидывая комья, плечи наливались тяжестью, но внутри была странная, упёртая радость. Руки помнили, что значит создавать.  Яму выкопали быстро, молча, слаженно, как будто давно знали, что этот день однажды наступит. Михаил копал глубже, дышал тяжело, но с каким-то упрямым удовлетворением. Анна рядом двигалась резко, уверенно, волосы выбивались из-под платка, на скулах проступил румянец. Воду брали из колодца. Анна шла от колодца, ровно держа коромысло, и вода в вёдрах почти не плескалась. Капли стекали по обручу, падали на землю, оставляя за ней тёмную дорожку. Коромысло гнулось, но плечи её были крепки, привычные к тяжести. Она шла спокойно, размеренно, не торопясь, с той естественной грацией, которая бывает у женщин, не знающих праздности. Тело её двигалось слаженно, точно, легко. Натруженные руки, плавный поворот головы, лёгкий прищур, когда солнце било в глаза. У края ямы она выливала воду ровной, уверенной струёй, и Михаил ловил себя на том, что не может отвести взгляд. Земля под ногами впитывала разлившиеся капли. Сырость расползалась темными кругами. Вода была холодная, но в воздухе от неё стояла сладкая, свежая прохлада. Михаил останавливался, приваливался к лопате, вытирал ладонью шею и смотрел, смотрел, смотрел. Он любил эту женщину. Любил в ней силу, сдержанную, упругую, как натянутый лук. Любил походку – спокойную, точную, с той надёжностью, что бывает только у земли. Она выливала последнее ведро, встряхивала капли, ставила коромысло на землю и выпрямлялась, закидывая назад волосы, липнущие к разгорячённой коже. И в этот момент он понимал: всё правильно. Всё, как надо. Когда вода затопила яму, когда в неё ушла глина, сверху посыпалась сухая солома. Жёлтая, жёсткая, вьющаяся в воздухе, мешающаяся с запахом земли. Анна, бросала её пучками, глядела, как она медленно опускается, пропитывается водой, смешивается с глиной Михаил усмехнулся, глядя на эту мешанину, и вдруг понял: не хватает последнего. — А теперь навоз давай — Михаил, запыхавшись, выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони. Анна молча протянула ведро. Запах густой, тёплый, навязчивый, с терпкой сладостью перегнившей травы. Михаил фыркнул, взял ведро, размахнулся и плеснул его содержимое в яму. Глина, солома и коровий навоз соединились, образовав мягкую, тяжёлую жижу. Он первым шагнул в неё. Сначала медленно, осторожно — ноги проваливались, щиколотки утопали в скользкой массе. Потом начал топтать, месить, вжимать ногами, продавливать, толочь. Месил с такой яростью, как будто гнал из себя боль, с таким азартом, что даже пыльный знойный воздух начинал пахнуть работой.
Глина то и дело хлюпала, разлеталась во все стороны. Лицо пылало, рубаха взмокла, он стянул её и набросил на голову, чтобы солнце не так било в затылок. Анна смеялась, лядя на него. Князь ты, Михаил! Он не ответил. Сделал пару шагов в стороны, потом ещё пару, руки раскинул, будто танцевал. Анна рассмеялась. Он обернулся — она стояла на краю ямы, глаза светились, губы чуть приоткрыты, на щеках проступил весёлый румянец. Она задрала подол, оголила загорелые, сильные ноги, и шагнула в глину. Тепло обхватило её икры, тягучее, мягкое, вязкое. Её охватило странное чувство — будто вернулась в детство, в босоногие забеги по лужам, в беззаботность и свободу. Глина засасывала, обнимала, принимала их в себя, а они месили её — в ритме сердца, в ритме жизни. Без усталости, без мыслей, с чистым, почти животным удовольствием. Смех рвался сам собой. Радость от того, что живы. От того, что строят. От того, что рядом. Глина летела в воздухе, мазалась по коже, но они не замечали. Они работали. Они жили. В первый раз за долгое время — по-настоящему.  Только этот момент. Только работа. Только они. К вечеру воздух стал мягче, в нём больше не было палящего жара, только тёплая, медленная усталость. Они успели налепить валек. Завтра, когда они просохнут, можно будет продолжить работу. Анна опустилась на солому, не чувствуя больше ног, не желая даже пошевелиться. Михаил молча сходил к колодцу, зачерпнул ледяной воды, вымыл ноги, вернулся, снова наполнил вёдра. Анна закрыла глаза, уронив голову на руки. Дыхание её было ровное, тяжёлое, кожа пахла солнцем и землёй, мышцы горели после работы, но в этой усталости было что-то чистое, удовлетворённое. Михаил присел перед ней, окунул ладони в воду, осторожно обхватил её ступни, словно держал в руках что-то драгоценное, уязвимое, священное. Тёплая, почти горячая кожа под слоем подсохшей глины. Он тёр её пальцами, нежно, медленно, с той глубокой лаской, что не требует слов. Глина исчезала, под ней проступала чистота, мягкость, и Михаил чувствовал, как что-то внутри него стягивается, болит, ноет — от любви, от благодарности, от осознания, что рядом с ним эта женщина, сильная, бесконечно родная. Его пальцы прошлись выше, по икрам, задержались на коленях. Анна дрогнула, но не отстранилась. Он добрался до бедра, и тогда она легко, без резкости, остановила его руку. Не сегодня. Михаил поднял голову, увидел её тёмные, чуть лукавые, тёплые глаза, и ему не стало обидно. Она провела пальцами по его волосам, обняла за шею, притянула к себе. Губы её коснулись его лба, нежно, осторожно, как прикосновение ветра в знойный день. Он вздохнул, крепко, с ощущением чего-то неизбежного, настоящего, обнял её и провалился в солому, ощущая её дыхание, тепло, её усталость, её доверие. Звёзды высоко над ними дрожали, искрились, смотрели в ночь. А они уже не видели ничего, только друг друга. И сон, глубокий, как земля.