Волок у Вороничи. 6680 лето от Рода

Холодный утренник, предвестник осени, посеребрил инеем Литвинов луг в пойме и крыши селения Вороничи на высоком яру.
Из дымарей тридцати с лишним полуземлянок, вросших в землю по склону, уже струился дым. В самой большой, что стояла ближе к обрыву, просыпался род Ратши.
В истобке было тепло и сумрачно. На утрамбованном полу горел какоров – очаг из камней. Дым, цепляясь за чёрные от сажи полавочья вдоль стен, уходил в отверстие в потолке. У огня на табуретке из плахи сидела Доброгнева, жена Ратши. На ней была льняная сорочка и клетчатая понёва, подпоясанная плетёным поясом с медной пряжкой. В русых волосах звенело серебряное семилопастное кольцо. Она мешала угли, готовя место для варева.
Рядом, на нарах, потягивался Лютобор, младшенький, лет двенадцати. Его старший брат, Весемир, уже стоял у деревянной утвари, надевая поверх портов простую холщовую свитку. В дверном проёме, согнувшись, возник сам Ратша. На его широких плечах, покрытых рубахой из грубого льна, лежала власть над причалом и волоком. Лицо, обветренное и бородатое, было иссечено шрамами – памятью о стычках и речных бурунах.
– Не зевайте! На воде туман редеет. Гости с низовья идут! – голос его прокатился, как гром.
«Гости» – это означало: купеческая ладья. А ладья – это работа, плата солью или воском и долгий день на волоке.
Причал Вороничей был удачей, дарованной рекой и берегом. Высокий песчаный яр здесь подступал к самой воде, а у подножья бил ключ, вымывая глубокую, тихую заводь. К этой заводи уже тащили по песку три семейные долблёнки. Но все взгляды были устремлены на Москву-реку.
Из предрассветного марева, медленно, словно усталый зверь, выплывала ладья-насад. Высокобокая, с приспущенным парусом. На корме стоял знакомый силуэт – Свебор, торговец. Он шёл с волжских торжищ и вез товар к Войницкому мыту на Всходне, а оттуда – на Клязьму.
– Здрав будь, Ратша! – крикнул Свебор, едва борта коснулись плах причала. – Нужен провод до мыта. Река мелка, у Острова клыки голые.
Остров. Его знали все. Прямо напротив устья Всходни Москва-река намыла длинную песчаную косу. Она делила стремнину надвое: правая – мелка и коварна, левая – глубока, но яростна. Здесь, о подводные камни-«клыки», не один струг оставил своё брюхо. Войницкий мыт, где брали княжую пошлину, стоял выше, на левом берегу Всходни. Умные купцы, плывшие вверх, предпочитали не искушать духа реки. Они причаливали у Вороничей, платили за провод и волок.
Волок – древняя тропа. Она вела от причала вверх по яру, через лес, и выходила к верховьям ручья, что впадал в Всходню уже выше опасного устья. Там ладью снова спускали на воду.
– Провод дадим, – отозвался Ратша. – Славун поведёт. Плата – солью. Да часть воска.
Пока мужики начинали выгрузку, Ратша обернулся к сыновьям:
– Весемир, со Славуном вперёд иди, тропу смотри. Лютобор, матери помоги – дары на капище отнести пора.
Капище стояло на краю селения. Под тремя старыми дубами на каменном лавище возвышался липовый столп-кумир. Это была Мокошь. Резные пряди волос-дождей ниспадали на её грудь, одной рукой она как бы пряла невидимую нить судьбы. У подножия лежали дары: клубки шерсти, льняные кудели, глиняные пряслица.
Лютобор, получив от матери берестяной бурак с молоком и пучок шерсти, осторожно поставил дары у столпа.
– Макошь-матушка, пряха великая… – прошептал он заученные слова. – Спряди нить долгую роду нашему, напои землю дождём, дай силу вёслам нашим…
Внизу в овраге темно и влажно, пахнет прелым листом. и тишиной. Говорили, ночью здесь слышно, как Мокошь мочит кудель. Лютобор поспешил назад, к дыму и шуму.

На Литвиновом лугу внизу уже кипела другая работа. Женщины Вороничей, возглавляемые Доброгневной, вышли на сенокос. Луг был спорным – им исстари пользовались и вятичи, и литва с того берега. Оттого и название. Косили быстро. Остро чувствуя чужой взгляд за рекой. Но сегодня литва, видно, была занята на мыту. Лишь их стадо темнело вдалеке.
А тем временем волок начался. Славун, худощавый старик с глазами цвета речной воды, вёл впереди. За ним подростки тащили волокуши с поклажей. Мужики, обливаясь потом, упирались плечами в борта насада, с рёвом выкатывая тяжеленую ладью на берег. Лютобор, вернувшись, бросился помогать. Он видел, как натуживаются жилы на шее у отца, как молча, из последних сил, тянет Весемир. Это была трудовая служба их рода – служба реке и пути.
Когда тропа скрылась в лесу, Лютобор отпросился. Он знал куда. Вверх от селения, в глубь соснового бора вела едва заметная тропинка. Она выводила на поляну, где лежал Синий Камень. Огромный валун, поросший лишайником, но на изломе отливавший глубокой, влажной синевой. Камень-хранитель. К нему приходили в одиночку. Лютобор приложил ладонь к шершавой поверхности.
– Дай силу, как отцу. Дай смелости, как брату. Дай зоркости, как Славуну… – просил он не устами, а сердцем. И ему почудилось, будто камень отозвался лёгким, едва уловимым теплом.

К вечеру, когда солнце, клонясь к лесу, зажгло багрянцем и Москву-реку, и частокол далёкого мыта, мужчины вернулись. Ладью Свебора благополучно перетащили и спустили на воду в тихой заводи выше острова. Славун получил свою долю – мешок соли. Ратша принёс домой круг воска.
Перед самой темнотой вся община собралась у капища Мокоши на осенний чест – благодарение за урожай. Всеслав, дед, в длинной белой рубахе, поднял первый сноп – «бороду» – и возложил к ногам богини.
– Великая Пряха! Хранительница жизни! Прими плод рук наших! Спряди зиму нам мягкую, нивы на будущий год – тучные! Не дай оборваться нитке рода!
В ответ грянуло дружное: «Гой!»
Уже в сумерках, сидя у общего костра на местище, Ратша делился новостями:
– Свебор сказывал: новгородцы с мехами ждут своей очереди у мыта. Через несколько дней, гляди, снова пойдут.
Лютобор, глядя на огонь, видел в нём целый мир. Ладьи, бьющиеся о клыки острова… волок по их земле… мыт с княжой стражей на том берегу… и бескрайняя река, уходящая в неведомое. Его Вороничи было маленьким, но крепким узлом в этой сети. Узлом, который держался на силе рук, знании троп, воле Мокоши и тихой мощи Синь-Камня.
Ночь накрыла землю. На мыту засветились редкие огни. На Литовском лугу замелькали бледные огоньки – то ли светляки, то ли блудички – души тех, кого забрала река у острова. В селении погасли огни.
Лютобор лежал на полатях, слушая ровное дыхание спящей семьи. Он чувствовал себя частью большого и прочного круга: живые у очага – предки в курганах на холме – богиня в яру – дух в камне – река внизу. Завтра всё начнётся снова. Потому что река течёт вечно. А Вороничи стояли на её берегу.
Историческая справка: Вороничи – предшественники Строгино в XII веке

Дорогие жители современного района Строгино! Тот мир, который вы только что прочитали, – не вымысел. Это научно обоснованная реконструкция жизни наших далёких предков, основанная на археологических находках и данных исторической географии.
Что здесь правда?
В XI–XIII веках правый берег Москвы-реки в районе нынешних Строгино, Троице-Лыково, Мякинино действительно осваивали вятичи – одно из крупнейших восточнославянских племён. Их курганы (могильники) исследовались археологами в этих местах ещё в XIX–XX веках.

Селение «Вороничи»: это условное название, но само поселение – реальность. Археологи обнаруживают следы славянских селищ (неукреплённых деревень) на высоких берегах Москвы-реки в этом районе. Их жители занимались земледелием, рыболовством, ремёслами и контролем над речным путём.
Главный исторический факт, определивший судьбу этой местности на века, – судоходный путь по Москве-реке и волок у Сходни. Река Всходня (Сходня) была частью системы волоков из бассейна Москвы-реки в бассейн Клязьмы, ведущей к Владимиру и Суздалю. Это был оживлённый торговый маршрут.
Формирование наносных островов и отмелей в устьях притоков – естественный процесс. Опасный для судов остров в устье Всходни – правдоподобная деталь, объясняющая, почему здесь мог возникнуть пункт для проводки и помощи купцам.
Войницкий мыт не легенда. Войницкий мыт (таможенный пост) на левом берегу Всходни упоминается в духовной грамоте князя Бориса Васильевича Волоцкого в 1477 году. Историки полагают, что он существовал гораздо раньше, с XII века, и контролировал движение по этому ключевому пути.
Литвинов луг: такое название действительно существовало в более поздние времена (XVI–XVII вв.) и зафиксировано в писцовых книгах. Оно указывает на присутствие в этих местах выходцев из Великого княжества Литовского («литвы») и на статус лугов как спорных или общих угодий.
Почитание Мокоши – главного женского божества славян-язычников, покровительницы плодородия, воды, судьбы и женских ремёсел, – абсолютно достоверно для вятичей XII века. Её капища часто располагались у источников и оврагов. Позже, в эпоху двоеверия, её образ слился с образом святой Параскевы Пятницы.
Описания полуземлянок, печей-какоров, одежды (рубахи, понёвы, семилопастные височные кольца – визитная карточка вятичек), пищи (пшено, репа, рыба) и ремёсел (прядение, кузнечное дело) основаны на данных археологии.
Почему это важно знать сегодня?
Строгино стоит на земле с богатейшей «домосковской» историей. Задолго до появления первых известных сёл (Острогино, Троице-Лыково) здесь уже кипела жизнь. Наш район был не периферией, а важным логистическим и экономическим узлом на одном из ключевых путей Центральной Руси.
Улицы Строгино могут повторять древние тропы к реке и волоку.
Москва-река – это часть той самой исторической акватории, где причаливали ладьи.
Высокие берега – те самые, на которых стояли курные избы вятичей.
Когда вы гуляете по набережной, смотрите на Москву-реку или на противоположный берег (где был Тушинский лагерь и древний мыт), помните: вы видите тот самый ландшафт, который определял судьбу этого места 850 лет назад. Река, бывшая тогда главной дорогой, и сегодня остаётся стержнем нашего ландшафта.
Эта история – об истоках, о связи людей с рекой и лесом, о труде, который превращал дикое пограничье в обжитой край. Строгино начиналось не с дачного посёлка и не с панельных домов, а с волока на древнем пути, с селения Вороничи на высоком берегу. Знать это – значит чувствовать под ногами не просто грунт, а культурный слой веков, который делает наш город глубже и интереснее.