Сомнамбула часть первая

Его звали Андрей Сомов. Нет, не так. Представляться надо по всем правилам, полным именем, потому что это имя войдёт в историю. Итак, он — Андрей Владимирович Сомов. И он сидит в одиночной камере и может убивать, даже не вставая с койки.

Следователь напротив него устал. Мешки под глазами, в пальцах нервно крутится острозаточенный карандаш. Капитан Дорошин.

Три дня назад он случайно наткнулся на Сомова возле предполагаемой жертвы. Вызов был на убийство. Но после разбирательств выяснилось: обычная смерть. Нелепая, несвоевременная, но обычная — синдром внезапной остановки сердца во сне. Дело не для особого отдела. Но была в этой истории одна странность. Вот этот человек, Сомов. Его застали в той самой квартире, куда приехала группа. Пьяный в стельку, ничего не понимающий, он уверял, что это убийство и он к нему причастен. Его задержали.

Сейчас Сомов сидел напротив Дорошина и улыбался. Протрезвев, он стал вести себя ещё более вызывающе. Уставший, задёрганный капитан решил пойти ва-банк — попробовать припугнуть задержанного.

— Ты понимаешь, что тебе светит пожизненное? — спрашивает хрипло.

Сомов улыбается.

— Капитан, вы плохо слушали. Я сказал: могу убивать. Настоящее время. Я не остановлюсь только потому, что вы заперли это тело.

Дверь в комнату для допросов открывается. Входит высокий мужчина в гражданском, но с выправкой. Свежий, выбритый, с холодными глазами. Садится на стул рядом с Дорошиным, достаёт диктофон, кладёт на стол.

— Майор Ларин, — представляется он. — Кирилл Андреевич. Ваши шутки мне передали. Теперь давайте серьёзно.

Сомов смотрит на него с интересом. Этот не похож на Дорошина. В нём нет дёрганности, неверия и раздражительности, которыми страдает капитан. Только голод — глубоко сидящий, но проглядывающий в цепкости и осторожности взгляда. Хищник всегда распознает себе подобного: такого же охотника, как он сам, ровню.


— А я серьёзно, майор, — отвечает Сомов. — Сколько сейчас времени?

Ларин смотрит на часы.

— Без пятнадцати два.

Сомов откидывается на спинку стула и закрывает глаза.

— Тогда у вас есть пятнадцать минут. Через пятнадцать минут в городе умрёт ещё один. Даю подсказку, чтобы вы не сочли меня брехлом. Итак, парень по имени Егор, рыжий, веснушчатый, любит пиццу и сериалы. Будет спать и не проснётся. А я всё это время буду сидеть здесь, под вашими камерами.

По его лицу ползёт улыбка — гримаса, кривящая губы с одной стороны рта, приоткрывающая белизну клыка. Зверь. Ларин так видит задержанного, но старается отмахнуться от этих мыслей: первое правило — не делать быстрых выводов.

Дорошин вскакивает. Карандаш с хрустом ломается пополам.

— Прекратить цирк!

Но Ларин жестом останавливает его. Смотрит на Сомова долго, изучающе.

— Вижу, шутить вам не надоело?

Сомов молчит. Только улыбается.

Ларин встаёт, кивает Дорошину на выход.

— Отдыхай пока, Сомов. Мы ещё поговорим.

За ними лязгает дверь. Шаги удаляются по коридору. Дорошин говорит взволнованно:

— Кирилл Андреич, это всё бред, он просто псих...

— Знаю, — отвечает Ларин. — Но всё же проверь. Свяжись со «Скорой». Если где-то будет зафиксирована внезапная смерть в ближайший час — докладывать сразу мне.

Сомов закрывает глаза. Нужно уснуть. Успеть. Иначе будет неудобно. В конце концов, он же не брехло.

---

Ларин прошёл в дежурку, бросил ключи на стол. Дорошин топтался рядом, всё ещё багровый от злости.

— Кирилл Андреич, ну ты-то хоть не ведись на этот цирк! — Дорошин развёл руками. — Какой Егор? Видно же, что по нему психушка плачет. Водит нас за нос, и зачем? Внимания хочет?
— Павел Кузьмич, я ни на что не ведусь, — Ларин говорил спокойно, но усталость уже проступала сквозь маску. — Просто проверь. Для очистки совести.

Дорошин хмыкнул, но спорить не стал. Только махнул рукой.

— Ладно. Посидит наш Сомов под камерами. Я лично гляну, чтоб не расслаблялся.

Ларин кивнул, накинул куртку и вышел.

---

Ночь встретила его мокрым снегом и пустым проспектом. В машине он включил печку на полную, но холод почему-то не уходил — сидел где-то под лопатками. Он гнал от себя мысли про рыжего парня. Да бред это. Мало ли психопатов, которые угадывают? Просто хотят внимания. Точно, бред.
Дома он рухнул на диван, даже не раздевшись. Телефон поставил на зарядку рядом с подушкой. «Если что — разбудят», — подумал он и провалился в сон.

---

Он стоял посреди улицы. Такой же проспект, как тот, по которому он только что ехал. Но пустой. Ни машин, ни людей, ни снега. Только серое небо и мёртвая тишина.

— Ну здравствуй, майор.

Ларин обернулся. Из подворотни, чуть покачиваясь, вышел Сомов. Толстовка, джинсы. Руки в карманах, улыбка до ушей.

— Ты... — Ларин шагнул назад. — Ты в камере.

— А я и есть в камере, — Сомов развёл руками. — А ты — у себя в голове. Я понял, что ты не поверишь, ты, майор, из тех, которым надо всё в лоб, чтобы своими глазами, пощупать. Мордой ткнуть.

Ларин сжал кулаки. Во сне? Не во сне? Сомов явно нарывался. Он попробовал ущипнуть себя — боли не было.

— Не старайся, — Сомов подошёл ближе. — Здесь мои правила. Я же говорил: я могу убивать, даже не вставая с койки. Парня уже не спасти. Да сам скоро узнаешь.

— Это сон, — процедил Ларин. — Просто сон.

Сомов засмеялся. Тихим, довольным смехом.

— Ну да. Просто сон. А ты проверь, майор. Проснись и проверь. Я подожду.

Он щёлкнул пальцами прямо перед лицом Ларина.

---

Ларин открыл глаза. В комнате темно, только телефон мигает красным. Сердце колотится так, что рёбра трещат. Он схватил телефон — пропущенный от Дорошина. Сообщение: «Срочно звони. Нашли парня. Мёртв. Все приметы совпали».

Ларин замер. Посмотрел на часы. Прошло девять минут.

Телефон снова завибрировал. Дорошин.

— Кирилл Андреич... — голос у капитана был уже не злой, а растерянный. — Ты как? Спишь? Тут такое... Я же не верю во всю эту чертовщину, но...

— Я знаю, Павел Кузьмич, — перебил Ларин. Голос сел, пришлось откашляться. — Он мне только что сам сказал.

Пауза. В трубке было слышно, как Дорошин тяжело дышит.

— В смысле — сказал? Он же в камере! Я лично проверял пять минут назад — спал как убитый!

Ларин посмотрел на тёмный экран телефона. Потом на дверь спальни, за которой была тишина.

— Знаю, — тихо ответил он. — Я сейчас приеду.

Он нажал отбой и закрыл глаза. Всего на секунду. Просто чтобы собраться с мыслями.

А когда открыл — Сомов сидел в кресле напротив.

— Ну что, майор, — улыбнулся он. — Поговорим серьёзно?

— А у меня есть выбор?

— Ты прав, сейчас удача не на твоей стороне, — улыбнулся Сомов. — Да ты не грусти, майор, это же игра. Ты, кстати, азартен? Я — да. Так что выбора у тебя нет: принимай условия и делай свой ход. Я свой сделал, ну, ты всё скоро сам увидишь. До встречи, майор.

Сон оборвался. Ларин вздрогнул, открыл глаза. Голова тяжёлая, тело ноет. Такое чувство, будто он шёл через пустыню, попал в бурю и принял удар на себя. Но хуже всего — на душе. Кому расскажешь — не поверят. Какая-то чертовщина, мистика. Ларин, ты ж мент обыкновенный. Как выбираться из этого дерьма? Не знаешь? То-то. Дерьмо оно и есть.

Ларин сгрёб телефон и пошёл варить кофе.

---

— Что показало вскрытие? — Ларин рассматривал рыжего с такой тщательностью, словно силился увидеть подкову на блошиной лапе без микроскопа.

Дорошин открыл было рот, чтобы зачитать заключение патологоанатома, но не успел.

— А это что? — Ларин показывал пальцем на правое подреберье, где виднелся свежий синяк.

Дорошин подошёл ближе, наклонился, сощурился. На бледной коже Егора, чуть ниже рёбер, расплывалось тёмно-фиолетовое пятно. Чёткое, будто отпечаток.

— Ну... — капитан пожал плечами. — Может, упал или ударился. Патологоанатом ничего такого не сказал.

— А ты позови-ка его сюда.

Дорошин вышел и через минуту вернулся с невысоким лысоватым мужчиной в заляпанном халате. Тот сжимал чашку кофе, над которой поднимался пар и предательски тянуло коньяком.

— Это вы проводили вскрытие? — Ларин даже не обернулся.

— Я, — кивнул патологоанатом. — А в чём дело?

— Что это?

Тот подошёл, отставил кружку, надел очки, пригляделся. Потрогал пальцем край синяка. Хмыкнул.

— Странно... Не было этого. Я всё тело обстукал, каждый сантиметр. Точно не было.

Ларин медленно выпрямился. Посмотрел на Дорошина. Тот стоял бледный, сжимая в кулаке обломок карандаша, с которым он, похоже, не расставался.

— Значит, — тихо сказал Ларин, — синяк появился после смерти.

Патологоанатом развёл руками:

— Так не бывает. Вернее, бывает, но это связано обычно... — не договорив, он с увлечением стал ощупывать края гематомы.

— А какой заключительный диагноз?

— Остановка сердца во сне, — ответил тот и помялся. — Хотя странно: видимых патологий сердца я не обнаружил.

Ларин ещё раз взглянул на синяк. Очертания смутно напоминали пальцы. Чьи-то пальцы, вбившие удар в правое подреберье субтильного тела.

Ларин вышел из морга, не оглядываясь. Дорошин едва поспевал следом.

— И что теперь? — Дорошин нагнал его уже у самой машины. — Кирилл Андреич, ты же сам понимаешь, как это выглядит. Синяк после смерти — это, ну... бывает. Там своя физиология.

Ларин остановился, повернулся к капитану. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из серого камня.

— Физиология, говоришь. А пальцы? Ты видел эти очертания? А имя? Егор Краснов, твою мать. Чистое совпадение, Паша?

Дорошин помялся, переступил с ноги на ногу.

— Ну... может, и нет?

— Может. — Ларин открыл дверцу, но сесть не спешил. — А может, Сомов знает то, чего не знаем мы. Он ведь сказал: «Я свой ход сделал, скоро увидишь». Увидели.

— Точно совпадение! — не сдавался Дорошин. — Мало ли рыжих Егоров в городе? И угадать можно, если специально...

— Ты сам-то в это веришь? — перебил Ларин.

Капитан замолчал. Помолчал, вздохнул и полез в карман за новой сигаретой.

— Не знаю, — признался он тихо. — Но если это правда... что тогда?

Ларин ничего не ответил. Захлопнул дверцу, опустил стекло.

— Завтра с утра возьмём показания у родственников. И подними-ка мне всё, что нарыли по Сомову: биографию, дела, увлечения. Всё, до последней мелочи.

— Думаешь, там что-то найдётся?

— Думаю, — Ларин завёл мотор, — что блоха у нас, кажется, настоящая. И подкова на ней тоже не картонная.

Машина тронулась. Дорошин остался стоять на тротуаре, глядя вслед удаляющимся габаритным огням. Потом перевёл взгляд на окна морга — тускло-жёлтые, безжизненные.

— Блоха, — повторил он шёпотом и, сплюнув, зашагал к своей «Ниве».

---

Сомов не спал. Он лежал, уставившись в потолок, и кайфовал. Со стороны этого не было заметно. Ни одного движения, просто человек лежит и смотрит вверх, но внутри... Если бы Дорошин с Лариным могли себе только представить, что творилось у Сомова внутри. Всё тело пульсировало, будто после хорошей тренировки, каждый мускул трепетал, грудь вздымалась, словно дышала чистым морским воздухом. Сомов улыбнулся — оскалился, представив лица следователей, которые сейчас силятся понять, как такое может быть. Вот вам и цирк, господа хорошие.

Сомов сел, поджав ноги под себя по-турецки, и посмотрел на красный огонёк работающей камеры. Пусть смотрят, ничего интересного они всё равно не увидят. Не дано.

Сомов потянулся, хрустнув костями. А всё-таки здорово он придумал с синяком, теперь эту смерть нельзя будет списать на трагическую случайность.

В груди разливалось знакомое тепло. Он чувствовал, как там, снаружи, уже началась суета. Звонки. Шёпот. Парень лежит на столе в морге, и какой-нибудь патологоанатом сейчас хмурит лоб, трогает синяк, которого не было.

«Не было, — мысленно повторил Сомов. — А теперь есть».

Он лёг обратно, закинул руки за голову и закрыл глаза. Спать он пока не хотел. Он ждал. Скоро Ларин поймёт, что это не совпадение. Скоро начнёт копать, злиться, искать ответы. А ответы есть только у одного человека в этом городе.

— Играем дальше, майор, — прошептал Сомов в потолок. И он демонстративно помахал рукой в красный глаз тюремной камеры.

---

Ларин не спал.

Кофе давно остыл, часы на тумбочке выстукивали секунды с каким-то издевательским спокойствием. Он сидел в кресле, глядя в тёмное окно, и пытался не думать о Сомове. Не получалось.

В голове крутилось одно и то же: Сомов в камере, Сомов во сне, Сомов с звериной улыбкой. Ларин злился на себя за то, что позволил глупым мыслям войти в голову. Он — майор уголовного розыска, работал с убийцами, с маньяками, видел такое, от чего нормальный человек поседеет за одну ночь. Но это было объяснимо. У каждого зверя были когти, нож, верёвка. У этого — только сон.

Веки тяжелели. Ларин мотнул головой, встал, прошёлся по комнате. Выпил остывший кофе одним глотком — горько, мерзко, но хоть что-то. Сел обратно.

Телефон молчал.

Он закрыл глаза. Всего на минуту. Просто чтобы дать им отдохнуть.

---

Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота — густая, вязкая. Потом словно всосало в воронку, и появились звуки: далёкий шум машин, скрип половиц, размеренный гул человеческого улья. Ларин огляделся и понял, что находится в тёмном подъезде. Обычная панельная многоэтажка. Где-то хлопнула дверь
Он пошёл на звук. Ноги двигались сами, будто знали дорогу. Мимо дверей с номерами, мимо мусоропровода, мимо велосипеда, прислонённого к батарее. Остановился перед квартирой на третьем этаже.

Дверь была приоткрыта.

Ларин толкнул её плечом — та поддалась без скрипа. Внутри темно, пахнет лекарствами и ещё чем-то сладковатым. Он нашарил выключатель, щёлкнул. В коридоре загорелась тусклая лампа.

Он двинулся дальше, в комнату. Здесь свет не горел, но глаза уже привыкли. Женщина лежала на диване. Она спала — так казалось сначала. Голова на подушке, одна рука поддерживала сбившееся одеяло, лицо спокойное. Правая часть тела была открыта. На женщине была старая футболка с жёлтым утёнком.

Ларин шагнул ближе. Присмотрелся.

Губы неестественно синие, почти фиолетовые. Глаза плотно закрыты, под веками — ни малейшего движения. Грудь не вздымается.

Мертва.

Он хотел отступить, но что-то заставило его замереть. Он смотрел на её лицо, на эти сомкнутые веки, на синие губы и вдруг понял — она улыбается.

Не та спокойная улыбка, которая иногда застывает на лице усопшего. Нет. Уголки губ поползли вверх медленно, словно кто-то управлял ими изнутри. Губы разомкнулись, чуть приоткрывая зубы, словно она скалилась, по-звериному.

Улыбка Сомова.

Ларин отшатнулся, но ноги не слушались. Он смотрел, как эта улыбка искажает мёртвое лицо, делает его страшным. Потом она исчезла. Женщина снова лежала спокойная, мёртвая, с синими губами и закрытыми глазами.

Ларин заставил себя сделать шаг. Второй. Подошёл к дивану. Протянул руку, поднимая край футболки.

На правом подреберье, чуть ниже рёбер, расплывался свежий синяк. Фиолетовый, с чёткими краями. След от удара. Сильного, профессионального. Так бьют, чтобы достать до печени.

Он отступил, спиной нащупал дверной косяк и вывалился в коридор.

---

А Сомов шёл по городу.

Здесь было его царство. Серое, пустое, но своё. Дома стояли как декорации, фонари горели, не освещая, ненастоящим светом, и ни одной души на улицах. Только он.

Он не спешил. Он чувствовал.

В реальном мире спали тысячи людей. Кто-то видел кошмары — от них тянуло чёрным дымом, липким, противным. Сомов такие не любил. Кто-то спал тревожно, дёргано — от них шла рябь, как от камня, брошенного в воду. Тоже не то.

Ему нужно было другое.

Он остановился, прикрыл глаза, прислушался. Где-то далеко, за домами, за пустыми улицами, пробивалось свечение — тонкой, едва уловимой нитью. Золотистой. Тёплой. Она пульсировала, переливалась, как живая.

Сомов улыбнулся и пошёл на свет.

Она спала глубоко, доверчиво. Ей снилось море. Она шла по тёплому песку, ветер играл с волосами, а впереди плескалась лазурная вода. Сон был ярким, светлым, полным счастья. И это счастье светилось так сильно, что Сомов видел его за квартал.

Идеальная жертва.

Он вошёл в подъезд панельной многоэтажки, поднялся на третий этаж. Дверь для него не была преградой — здесь, в его мире, не было замков.

Она лежала на диване, укрытая одеялом, и улыбалась во сне. Сомов подошёл, посмотрел на неё сверху вниз. Любовался. Как коллекционер, нашедший редкий экземпляр.

— Красиво, — прошептал он.

Он наклонился, отодвинул край одеяла, оголяя правый бок. Она не почувствовала. Она всё ещё шла по тёплому песку.

Сомов занёс руку. В его кулаке сжалась сила, которой не бывает в реальном мире. Здесь он мог быть богом.

Удар пришёлся точно в подреберье. С хрустом, который услышал только он. В реальном мире её тело дёрнулось, но не проснулось. Только сон резко оборвался. Море исчезло. Песок под ногами стал колючим, вода почернела, ветер завыл.

А потом ничего не стало.

Сомов выпрямился, разминая пальцы. Синяк на её теле уже проступал — фиолетовый, чёткий, как отпечаток его кулака. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Он вышел из квартиры, чувствуя знакомую лёгкость. Удовольствие было не только в ударе. Удовольствие было в знании: там, наяву, скоро начнётся суета. Звонки. Шёпот. Патологоанатом, который хмурит лоб, разглядывая синяк. И Ларин, который будет ломать голову, пытаясь соединить несоединимое.

«Играем дальше», — подумал Сомов и растворился в сером мареве своего мира.

---

Ларин вошёл в кабинет заспанный, злой, с чёрным кофе в пластиковом стаканчике. Дорошин уже был на месте — сидел за своим столом, листая какой-то отчёт.

— Что за ночь? — спросил Ларин, не здороваясь.

Дорошин поднял голову, пожал плечами.

— Тихо. Ничего. Пара пьяных драк, одна кража из магазина. Трупов нет.

Ларин кивнул, сел в своё кресло, сделал глоток. Горячо, мерзко, но бодрит. Он ещё не рассказал Дорошину про свой сон. Не время. Да и как расскажешь — приснилась мёртвая женщина в футболке с утёнком, и синяк у неё на боку. Дорошин и так на грани.

Телефон на столе Дорошина зазвонил. Капитан снял трубку, послушал, и лицо его медленно поплыло — сначала непонимание, потом удивление, потом тревога.

— Медленнее, — сказал он. — Вы уверены?.. Я понял.

Он положил трубку, перевёл взгляд на Ларина.

— Это патологоанатом. Тот самый, из морга. Говорит, привезли женщину, умерла во сне. Не старуха, средних лет. Увидел синяк на правом подреберье — точь-в-точь как у того рыжего. Испугался и сразу позвонил. Документы ещё не подписал, ждёт.

Ларин поставил стаканчик. Очень медленно.

— Едем, — сказал он, уже поднимаясь.

---

Ларин вошёл в холодный коридор, пропахший формалином и смертью. Патологоанатом — тот самый, что проводил вскрытие Егора — встретил его у дверей секционной.

— Майор, вы меня извините, но я подумал... Женщина, остановка сердца, вроде бы, бывает, но её возраст, понимаете, не старая совсем. А когда я увидел синяк... В общем, сразу набрал вас.

— Покажите, — перебил Ларин.

Они вошли внутрь. Тело лежало на столе, накрытое простынёй. Патологоанатом откинул край.

Ларин шагнул ближе. Увидел бледное лицо, синие губы, закрытые глаза.

Он узнал её. Хотел бы забыть, но её лицо всё ещё стояло перед глазами. Эти скулы, этот разрез глаз, эта линия губ — всё было тут, из ночного кошмара.

Руки начали трястись. Ларин сжал их в кулаки, но дрожь не прошла.

Он медленно опустил взгляд ниже, на грудь женщины.

Футболка. Старая, с жёлтым утёнком. Тот самый рисунок. Утёнок улыбался — широко, по-детски, нелепо на мёртвом теле.

Ларин отшатнулся, как от удара. Задел плечом Дорошина, который стоял сзади и тоже смотрел на лицо женщины. Капитан дернулся, но не проронил ни слова.

В комнате повисла тишина. Патологоанатом переводил взгляд с майора на труп и обратно, не решаясь спросить.

Ларин не обернулся. Не посмотрел на синяк. Развернулся и вышел в коридор быстрым, почти бегущим шагом.

Дорошин бросился за ним.

На улице Ларин остановился у стены, упёрся в неё ладонями, согнулся. Дышал тяжело, с присвистом.

— Кирилл Андреич... — начал было Дорошин, но осекся.

Ларин не ответил. Он стоял, не поднимая головы, и Дорошин видел, как трясутся его плечи.

Капитан молчал, не торопил. Волнение напарника передалось и ему. Рука, опущенная в карман, с силой вдавливала острый грифель сломанного карандаша в палец. Боль была резкой, но он не разжимал кулак — это помогало держать себя в руках.
Ларин наконец выпрямился и повернулся к нему. Глаза были красные, но сухие.

— Едем в СИЗО, — сказал он глухо. — Мне нужно посмотреть ему в глаза.

Дорошин кивнул, вытащил руку из кармана. На подушечке указательного пальца алела крошечная капля крови.

Он стёр её о брюки и пошёл к машине.

---

Сомов уже сидел за столом, расслабленный, с лёгкой улыбкой. Когда Ларин вошёл, он медленно проводил его взглядом, чуть наклонив голову.

— Майор, — голос тягучий, почти ласковый. — А я ждал вас раньше. Неужели так долго оформляли вторую смерть? Или так ничего и не поняли?

Ларин молча сел напротив, положил на стол пустые руки.

— Я понял, что ты убиваешь во сне. — Он помолчал. — Но не пойму, зачем. Рыжий Егор, женщина с утёнком. Чем они тебе помешали?

Сомов усмехнулся, откинулся на спинку стула.

— А ты не догадываешься, майор?

— Нет, — Ларин подался вперёд. — Объясни.

— Не объясню.

— Боишься?

Сомов перестал улыбаться.

— Я ничего не боюсь.

— Тогда скажи. Или ты сам не знаешь, зачем убиваешь?

— Знаю. — Сомов подался вперёд, голос стал ниже. — Ненавижу счастливых. Это состояние мне не ведомо. Я детдомовский, а там счастье — это просто выжить, Ларин. А они... они светятся. И я их гашу.

Ларин молчал, давая ему договорить.

— Ты думаешь, я псих? — Сомов усмехнулся. — Может быть. Но мне нравится. Смотреть, как гаснет их свет.

— Завидуешь, — тихо сказал Ларин.

— Заткнись.

— Завидуешь. У тебя нет, вот и отнимаешь.

Сомов медленно поднялся. Пальцы вцепились в край стола.

— Ты ничего не знаешь, майор. И не узнаешь. Но я найду, кого ты любишь. Кто светится для тебя. И ты будешь смотреть.

Ларин встал, резко отодвинув стул.

— Не на ком тебе тренироваться. Я одинокий волк.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Играем, майор! — крикнул Сомов вслед. — Ты первый начал! Я покажу тебе, что такое настоящее бессилие!

За стеклом наблюдения Дорошин стоял бледный.

— Ты чего добивался? — спросил он шёпотом.

— Того, — Ларин вытер вспотевший лоб. — Он сам сказал. Охотится на счастливых. Теперь мы знаем, кого искать.

— Но у тебя же нет никого...

Ларин посмотрел на него. Помолчал.

— Будет, Пал Кузьмич, будет...
(продолжение следует)