Виновник

Пролог

– Кто ты? – спросил тильс у бредущего по берегу существа, – Как тебя зовут?

Сегодня он наконец решился. Снова, уже в который раз, приплыл в эту бухту, дождался прилива, убедился: намеченный для контакта объект на месте и, что тоже важно, в одиночестве.

Берег здесь пологий, полоса пляжа достаточно широка. В этот безветренный день на море был почти полный штиль, крупных волн немного, и подходящего вала пришлось ожидать долго. Но терпение себя оправдало: удалось с разгона выбраться из воды в непосредственной близости от цели. 

Поскольку ответа не последовало, он попытался вслушаться в сумбур мыслей, роившихся в лохматой голове. Такого изобилия образов и противоречивых устремлений ему до сих пор ощущать не приходилось, а преобладал там явно испуг, стремительно нараставший и способный в любую секунду прервать столь желанный контакт. Робкого обитателя суши следовало как можно скорее успокоить: ведь если он запаникует и убежит, повторная встреча может больше никогда не состояться.

Решив проявить максимум дружелюбия, тильс сменил тон с вопросительного на открыто-приветливый:

– А я – Иси-ё-Итти. Здравствуй!

Волосатый опасливо попятился, раскрыл рот и издал несколько громких звуков различного регистра и длительности:

– Ми-и-ха!!.. Сынок, иди сюда!.. Скорей, Миха!


Глава первая   

Катя

Дети сыты и спят. Спит моя доченька, моя любимая малышка, спит её единокровный братик. Сыты и спят все остальные, не сплю одна я, и голодна тоже только я одна, и всё из-за моей, как они сказали, привередливости. Да, я, наверное, привереда, поэтому не могу есть это. Может быть, позже, еды нам теперь хватит надолго, а пока – нет, не могу.  Им моего поведения не понять, ведь они ничего не услышали, не ощутили и не поняли, что заставило меня закричать и броситься к берегу. К сожалению, я опоздала. Но зато они сыты.

Все сыты и спят, и у меня есть время на мой «дневник». Дневник, разумеется, не настоящий – настоящий полагается вести ежедневно, аккуратно записывая всё мало-мальски важное, а мой существует исключительно в моём воображении, в мыслях, памяти, и веду я его от случая к случаю, чаще всего как сейчас, по ночам, поддерживая огонь.

Чтобы вести настоящий дневник, нужны тетрадка с авторучкой, блокнот с карандашом или, на худой конец, хотя бы свиток папируса и гусиное перо. Ни того, ни другого, ни третьего нет, а писать углём на стенах пещеры мне лень, да и не хочу я никому показывать свои потайные мысли. Но и на мой воображаемый дневник требуется свободное время, а его, как ни парадоксально, у меня почти не бывает.

И, как бы ни хотелось мне ограничиться свежими впечатлениями за один-два прожитых дня, память снова и снова неумолимо возвращается назад, к самому началу.

Почему я решила этим заняться – ума не приложу. Скорее всего, мне захотелось разобраться… ну, или определиться, кому или чему я обязана тем, что до сих пор живу на свете, этим так называемым «счастьем просто жить». Да-да, именно так: слова, означающие радость от жизни, блаженство, душевный комфорт и всё такое, я беру в кавычки.

Разве это счастье, когда ты живёшь, дышишь, видишь, слышишь, время от времени даже ешь досыта, и ежедневно, ежечасно гонишь от себя мысль: «А зачем мне эта жизнь?.. Разве не лучше было остаться там, с мамой, папой и бабушкой, школьными друзьями, всеми-всеми, кого я больше никогда не увижу?»

Полина говорит: «Не смей так думать!», а я по её глазам нередко вижу: она думает о том же. Думает, но молчит, чтобы казаться сильной. Она сильная, да. Уж во всяком случае сильнее меня…

Так кто же всё-таки виноват?

Костя? Да, конечно, он виноват.  Но разве он один?

Нет. Нет, конечно, не один. И уж если искать виновников, то начинать надо с самого начала. В таких случаях принято говорить: начни с себя, не ошибёшься! Я не против, только мне этот подход не годится. Я себя не оправдываю, моя доля вины во всём случившемся со мной есть, и немаленькая. Нет, не так: не самая маленькая, но и совсем небольшая, по сравнению с другими, и далеко не первая, считая по порядку.  Да, бесспорно, я и сама виновата, но она, моя доля, пришла позже.

Итак, начну с самого начала.

Сначала виноваты моё имя и моя фамилия – моя проклятая знаменитая фамилия. И моя любимая мама вместе с тоже любимой бабушкой, ведь это им, старой дуре и дуре помоложе, взбрела в две их дурацкие башки идиотская мысль назвать меня Катей в довесок к доставшейся от ни в чём не повинного папы фамилии Максимова.

Да-да, папа ни при чём – он-то, насколько мне известно, был категорически против, да только кто ж его слушал?.. Один мужчина в споре против двух женщин – это не единица и даже не ноль, а некая малозначащая дробь… А эти две кумушки покумекали, да и решили по-своему. Типа «как вы лодку назовёте, так она и поплывёт». Вот и назвали, и как всем поначалу казалось, попали в самую что ни на есть точку. Поплыла лодочка.

Ага, поплыла, ещё как! Буквально с первых шагов меня учили и научили не просто ходить, а как бы нести себя, выступать, словно некая пушкинская «пава». Научили, а как же, и стала я не просто ходить, и даже не носить себя, а при каждом шаге возноситься, парить, взлетать... Здорово, да?..

А я?.. Меня, беззащитную и бесправную, кто-то спросил, хочу ли я этой летящей походки и всех прочих чёртовых выступлений?.. Этих бесконечных тренировок, этих изнуряющих упражнений, этого обязательного держания спины, головы, плеч, попки и всего остального?.. Нет, никто меня не спрашивал, а я, дурёха малолетняя, слушалась, выполняла, гляделась в зеркало во всю стенку и хвасталась: «Смотрите, как у меня получается!»

И ведь получалось, будь оно всё проклято, получалось, гори оно ясным пламенем!.. Получалось лучше всех с самого первого балетного урока и до самого последнего. Плыла моя лодочка, плыла, пока не приплыла, блин…

Ах, как они радовались, когда я выиграла свой первый конкурс, когда я получила от зрителей свой первый букет, когда меня впервые – это в двенадцать-то лет! – показали по «Культуре»!.. Бабушка тогда от радости плакала неделю, будто это не внучка, а она сама на глазах всей страны порхала по сцене с крылышками за спиной.  Да и я, дурёха, радовалась. Радовалась и верила, что мне суждена большая и счастливая балетная судьба, как той, в чью честь эти две дегенератки меня назвали.

Или виноваты не они, а вечно переменчивая питерская погода?.. Не случись в тот проклятый февральский день того проклятого «ледяного» дождя, всё так и шло бы по восходящей линии вверх да вверх, и стала бы я самой молодой примой в истории Мариинки?.. Да, примой, и всего в восемнадцать, вот так, дорогие мои!

Но дождь случился, а посыпать улицы песочком никто не удосужился… так значит, виноваты ленивые дворники?.. Дождь случился, на тротуаре образовалась скользкая невидимая корка, а я, радостная дурёха, сдала на «отлично» – как же иначе?.. – свой очередной зачётный хореографический этюд и бежала вприпрыжку, да и поскользнулась. И даже не упала – только ногу подвернула, и её словно обожгло огнём.

Дурёха не вернулась в училище, хотя успела отойти от него всего-то шагов на двести, а дохрома;ла до трамвая, взобралась в битком набитый вагон, а там никто и не подумал уступить место плачущей дурочке. Стало быть, виноваты хамы-пассажиры?.. А ведь если бы вернулась, то попала бы не в районную поликлинику, а в наш родной медпункт, где умница-докторесса Лидия Михална всё сделала бы как положено.

Но дурёха приползла домой, а там никого не было, и она не нашла ничего лучше, чем отправиться на полутора ногах в поликлинику, да не простую, а детскую – дурёхе только-только стукнуло восемнадцать, и она почему-то решила пойти к тем, кто её с самого рождения лечил, прививал от болячек и «диспансеризировал».

Пришла, получила от ворот поворот и, опять же пешком, подалась уже во взрослую, а там к хирургу очередь просто неимоверная, и опять же никто ей не объяснил, что со свежей травмой положено без очереди. Значит, виновата формалистка-регистраторша?.. Дурочка просидела без толку битый час, услыхала: приём заканчивается, надо переходить к другому врачу, плюнула и потянулась домой.

Улицы посыпали, но теплее не стало, после поликлинической духоты её прилично продуло, и до дома она добралась уже с температурой. Нога не болела – наоборот, онемела, а вот горло разболелось и стало трудно глотать. Родителей ещё не было, но у дурёхи хватило ума вызвать врача на дом. И – о чудо – вызов приняли!.. И врач пришёл быстро, будто ждал где-то за углом.

Участковый доктор оказался студентом-старшекурсником на подработке, как часто бывает зимой, когда эпидемия гриппа и всякой простуды. Спросил у полувзрослой девчушки, на что она жалуется, с умным видом заглянул в горло, назначил полоскание, компресс и аспирин. Заметил хромоту и припухлость на ноге, пощупал, сказал «растяжение», туго перетянул голеностоп бинтом, посоветовал держать в холоде, выписал справку и ушёл.

Так, может быть, виноват недоучка-студент?.. Она обмотала ногу холодной мокрой тряпкой, приняла таблетку и легла.

Вернувшаяся с работы мать нашла дочурку спящей, разбудила, потрогала лоб, поставила градусник и ужаснулась: тридцать девять и пять!.. «Скорая помощь» отвезла в больницу, где дурочке вскрыли гнойник в горле и по самую макушку накололи антибиотиками. Десять суток она, почти не вставая, провалялась на скрипучей железной койке, когда поднималась в туалет – хромала, и опухоль на ноге не проходила, но об этом её никто не спрашивал, а сама сказать она не решилась, ведь растяжение и должно немножко болеть, значит, надо потерпеть, и оно пройдёт… Выходит, всё же сама виновата?

После выписки будущая прима ещё неделю провела дома, в основном лежала – гнойная ангина прошла, но держалась слабость, голова кружилась и постоянно хотелось спать. А когда она наконец попыталась встать поочерёдно в первую-вторую-третью-четвёртую позиции, чуть не сомлела от боли. Тут-то дурёха наконец начала что-то соображать. Но было поздно.

Сломанная лодыжка прирастала неправильно, со смещением, в голеностопном суставе получился «подвывих». Лечить начали в той же районной поликлинике, хирург попытался устранить деформацию вручную, под местной «заморозкой». В ноге затрещало, от боли девушка потеряла сознание, а очнулась – гипс, как в старой комедии «Бриллиантовая рука». Но там, в кино, всё кончилось хорошо, а её приключения на этом только начались. Месяц в гипсе, контрольный рентген – и всё сначала, уже в отделении травматологии.

Теперь ногу разрезали под наркозом, что-то там подчистили, подровняли, составили косточки как надо, приложили какие-то пластинки, вкрутили винты, и – снова в гипс, на два месяца. Срослось, сказали ей, правильно, но… Но прежняя подвижность уже не вернётся. Никогда. Болеть не будет, и ходить она со временем научится нормально, а вот в «первую», «четвёртую» и прочие позиции ей уже никогда не встать, и о пуантах лучше забыть, раз и навсегда.

«Да ничего страшного, девушка! – выписывая справку, сказал ей молодой, серьёзный, оптимистично настроенный доктор в красивых очках и с табличкой «реабилитолог» на кармашке халата, – У вас вся жизнь впереди, а на вашем балете свет клином не сошёлся!.. Глупо зацикливаться на чём-то одном!.. Вот, например, я, честное слово, в театре бываю от силы раз в год, жена на свой день рождения заставляет ходить – и, поверьте, прекрасно себя чувствую!.. Найдёте себе другое занятие, поинтереснее и не такое трудное… в медицину, скажем, не хотите?»

Глупо зацикленная несбывшаяся прима выслушала серьёзного примерного оптимиста, покивала, улыбнулась через силу деревянными губами. Нет, в медицину ей не хотелось. И других занятий, неважно, трудных или нет, не хотелось, вообще никаких, только танцевать, пусть уже не первые роли, а хотя бы в кордебалете.  Она пришла в училище вся в слезах и показала справку Лидии Михайловне.

Врачиха прочла страшное слово «контрактура», раздела зарёванную дурочку, подвигала исхудавшую ножку туда-сюда и со вздохом сообщила: «Да, коллеги целиком и полностью правы. История с балетом у тебя на этом закончена».  Накапала валерьянки и утешила – не у неё одной балетная карьера прерывается подобным образом. «Вот, помнится, только в прошлогоднем выпуске двух девочек пришлось списать из-за неимоверно раздувшейся груди, а одна – да ты её наверняка знала – ни с того ни с сего за полгода вымахала чуть ли не на двадцать сантиметров, а данные имела не хуже твоих, ну и кто ж её, такую дылду, после этого на сцену выпустит?.. А про музыкантов – скрипачей, пианистов, вынужденных уходить из профессии по причине спазма пальцев, слыхала?..  И у певцов с голосовыми связками такое бывает – во сне не приснится!»   

Рёва проглотила валерьянку и возразила: пальцы, мол, можно разработать и вылечить каким-нибудь лазером, от лишнего роста таблетки наверняка есть всякие гормональные, а грудь – вообще ерунда, её подрезать – раз плюнуть!.. На эти речи добрая докторша только покрутила пальцем у виска: «Ну, милая, думай, что говоришь…»

«Милая» дальнейших утешений слушать не стала – поехала к бабушке, про бесславный конец балетной истории ничего не сказала, попила с ней чаю, подождала, пока та займётся посудой, а сама пошла в ванную.  Там взяла из аптечки едва начатую упаковку таблеток с приклеенным аккуратной бабушкиной рукой ярлычком «от давления», проглотила все двадцать восемь, запила тёплой водой и удалилась. 

В инструкции было написано: «действие начинается через пятнадцать-двадцать минут и достигает максимума через два-три часа». За четверть часа она добралась до остановки сорокового трамвая «Горный институт». Этот маршрут дурочка выбрала по принципу протяжённости – от начальной до конечной более полутора часов, ей хватит. Вошла в вагон, уже чувствуя слабость и потемнение в глазах, села возле окошка, зажмурилась и поплыла в небытие. 

Вот тут мой совсем маленький кусочек вины кончается и начинается уже значительно бо;льшая Костина часть.

Он – виноват?.. Конечно! Он, и только он виноват – один и практически во всём. Кто же, как не он, виновен в том, что дурёхе не дали умереть, как было задумано?.. Какого чёрта полез не в своё дело?.. Кто его просил?!.. Ведь умри она тогда – и ничего из теперешнего ужаса не случилось бы!.. То есть, разумеется, всё произошедшее в мире произошло бы, но – уже без неё, ничего теперешнего не случилось бы С НЕЙ, а это главное.

Тогда, в трамвае, никто не обращал внимания на худенькую девушку с бледным лицом и закрытыми глазами, сжавшуюся комочком на жёстком неудобном кресле. Вагон шёл, как ходил уже не первый десяток лет, постукивал колёсами на стыках, шипел пневматикой дверей, металлический голос объявлял остановки, и никому не было дела до дурочки, умирающей у окна. Никому, кроме него.

За каким хреном он вскочил в ту «сороковку», Котик и сам потом не смог вспомнить. 

Почему «Котик»?.. Ну, тут всё просто: Котиком его, Костю, в детстве называла мама, её как-то услыхал кто-то из дворовых друзей, и пошло… ну и мне понравилось. Ему, вообще-то, эта кошачья кличка очень даже подходит – весь такой гладкий, блондинистый, то есть как бы белый и пушистый, ласковый, ленивый и бездельник к тому же. У наших соседей был такой Филя, в смысле кот, тоже породистый, красивый толстый белобрысый лентяй.
Я и так, и этак выспрашивала, как он, в смысле Костя, там, в трамвае, оказался, а он только посмеивался: «Хочешь верь, хочешь нет – не собирался я на нём ехать, и спасать никого не собирался… просто так получилось».

Аккумулятор некстати сел или отсырело что-то, машина не завелась, такси надо было ждать минут двадцать, а ждать не хотелось – вот и все причины. Вышел на улицу, надеясь тормознуть какого-нибудь бомби;лу, а тут трамвайчик – подкатил, приглашающе распахнул двери… Он вошёл, законопослушно оплатил проезд, огляделся в поисках свободного места, не нашёл, увидел симпатичное личико, присмотрелся… Что-то в миловидной худышке показалось странным… Что?.. Да ведь она вроде не дышит?.. Или это ему кажется, потому что девушка просто крепко спит?.. В следующую секунду в её сумочке заверещал мобильник, а она и не подумала его взять, даже не пошевелилась. 

Тогда мужчина повёл себя совершенно не по-джентльменски: шагнул к странной пассажирке, похлопал по щеке и позвал: «Эй, барышня!.. Вам звонят, проснитесь!» Она не отреагировала, и Котик, опять же в нарушение всех правил приличия, полез в чужую сумочку, достал чужой гаджет, провёл пальцем по экрану… «Катенька!  – тревожно спросил абонент «бабушка», – А куда ты подевала мои таблетки?..»

Глава вторая   

Катя и Костя 

Так он меня, дурёху, и спас, в чём и состоит его почти главная вина. Нет, конечно, спасал меня на самом деле уже не он – он сам ничего бы не смог, он и дыхания искусственного делать не умел, его роль ограничилась диким воплем: «Остановите трамвай, здесь человек умирает!» Да, и в «Скорую» меня отнёс на руках тоже он, и в больницу со мной поехал, зачем-то назвался знакомым… так ему и поверили – какой, на фиг, знакомый!.. Если знакомый, почему ж ты даже фамилию этой дурочки не знаешь?

Знакомый, незнакомый, но и не дурак, точно – это же он, а не кто-нибудь из медиков, первым догадался набрать бабусю и спросить, какие такие таблетки у неё пропали. Поэтому в приёмном покое их встречали, можно сказать, во всеоружии. Откачали дурёху. Не сразу, понятно – в сознание пришла на третьи сутки, искусственную почку подключали, и трубка в горле долго торчала, потому что какой-то центр в мозгах парализовало.

Бабушка, кстати, сама буквально через два часа тоже в больницу угодила, только во «вторую», к чёрту на кулички, и не в реанимацию, а в кардиологию, с инфарктом, и мама потом две недели на части разрывалась – по очереди возила нам апельсины и шоколадки медсёстрам. Кроме того, узнав об отчислении любимой дочурки, мамочка кинулась в училище и в поисках справедливости обила все пороги, дошла до самого директора. По-моему, она так и осталась при своём мнении, будто бы мой юный талант загублен чьими-то подковёрными интригами да злыми кознями.

У моего скорбного ложа они и познакомились, моя родительница и мой спаситель – припёрлись оба с апельсинами, как в зоопарк к мартышке какой-нибудь, стоят и не знают, куда их, апельсины, воткнуть. Я бы сказала куда, если б могла, но трубка в горле мешала, даже заржать не получилось.

Он, Котик, маме сразу понравился, ещё бы – такой импозантный, солидный… это он, наверно, специально для неё вырядился, а по жизни я его кроме как в джинсе; ни разу и не видала. И побрился, гад. Ну, «гад» – это я сейчас говорю (или думаю – говорить-то мне не с кем), а тогда, само собой, я тоже его готова была на руках носить, если бы подняла, а с его габаритами такое под силу разве что штангисту-рекордсмену.

И настолько он ей, маме, понравился, что в её сдвинутых на балетной почве мозгах взамен несбывшейся театральной мечты тут же, в палате на четыре койки, родилась мечта другая: несчастную дочурку следует немедленно осчастливить, выдав замуж за вот этого пусть не принца, но умницу и красавца.

Ни меня, ни красавца-умницу она, естественно – для неё естественно, не для нормального же человека! – ни о чём не спросила,  только невзначай поинтересовалась, не возражают ли жена и дети, что их муж и отец так часто посещает больницу и носит апельсины не им, а кому-то ещё. Котик в ответ пожал плечами: «Да некому возражать!..», и вопрос был решён. Решён для мамы, естественно, и для взятой ею в союзницы бабушки, но не для меня – будучи в здравом уме, ни о каком замужестве я и думать не хотела аж до последнего нормального дня в жизни. Тем более, если бы вдруг сошла с ума и подумала, то выбрала бы кого угодно, но уж никак не мужика вдвое старше себя и вдобавок с тремя «Б» в нагрузку – барабанщика, бабника и байдарочника. Про «Б» четвёртое – что он ещё и бездельник – я уже упоминала.

Ну да, замечательный умница и красавец Костя-Котик, как ни крути, на поверку являлся самым настоящим бездельником. Почему он такой – известно, пожалуй, одному богу, если бог есть, а коли нет – так и вовсе никому. Между прочим, он в этом смысле личность выдающаяся из ряда вон, если в качестве ряда взять, скажем, хотя бы его, Котика, одноклассников. Те, по крайней мере те из них, о ком он мне рассказывал, а также те двое, кого я узнала сама – люди вполне приличные, по барабанам не молотили и на байдарках не катались.

Его рассказам я верила не слишком, однако же, будь среди них подобные ему искатели приключений, он о таковых непременно б сообщил, дабы чуток сгладить впечатление о себе, любимом. Но не упомянул, следовательно, не было их. Чиновники и офицеры были, журналисты были, инженеров пруд пруди, электронщиков и программистов тоже, имелись менты, адвокаты, врачи, строители, даже по одному сантехнику и машинисту метро. А бездельников – ни одного, за исключением понятно кого.

Он тоже мог и должен был стать не бездельником, а юристом. Во всяком случае, его папаша, заслуженный и весьма высокопоставленный военный прокурор, приложил к этому все усилия, и сынишка со школьной скамьи прямиком попал в престижный ВУЗ. И весьма прилежно учился, старался… или просто делал вид, как он очень неплохо умеет?.. Как бы то ни было, не прошло и двух лет, как нормально успевавший студент взял, да и бросил учёбу. Почему?.. А фиг его знает.

Тут подоспел очередной призыв, и наш недотёпа добровольно (с ума сойти!) пошёл в военкомат, намереваясь с оружием в руках чего-то кому-то доказывать. Однако прокурор решил иначе, поэтому на медкомиссии у статного и абсолютно здорового с виду призывника обнаружились аритмия, диатез, астения, энурез, а также куча прочих противопоказаний к исполнению священного долга перед Родиной. Тогда, не иначе как в отместку чересчур заботливому папашке, строптивый сыночек купил на папашкины, разумеется, денежки рюкзак, палатку и байдарку… Что было дальше, догадаться нетрудно. Вернулся сынуля через полгода, успев поплавать по всем речкам-озёрам родной страны от Печоры до Байкала.

Из Байкала его и выловили местные правоохранители, опознав по листовке среди числившихся в розыске безвестно пропавших. Доставленный в родительский дом бездельник послушно поступил в следующий ВУЗ, теперь архитектурно-строительный, где снова проучился лишь два первых курса. Но эти годы даром уже не терял – успел организовать из сокурсников джаз-банду, где исполнял роли руководителя, автора композиций, а заодно и барабанщика. Свои плавания и блуждания с рюкзаком он тоже не прекратил.

В утешение юридически безупречному отцу сын приводил по-своему весомые аргументы: преступлений он не совершал, на иглу не сел, к стакану тоже не присосался, внебрачными детьми не обзавёлся и сексуальной ориентации не поменял. А к женскому полу неразборчиво тяготел главным образом в силу генетической предопределённости. По мнению беспутного сынишки, предку следовало если не благодарить потомка, то хотя бы оставить его в покое.

Предок не благодарил и не оставил. К слову сказать, сам прокурор примерным поведением похвастаться не мог: будучи ещё в небольших чинах, регулярно заводил шашни с коллегами женского пола, выбирая помоложе и посмазливее, а к окончанию сыном школы разлад в благородном семействе закономерно кончился разводом. Брошенной жене уже доросший до полковника военный юрист денег не давал, благо сынишка успел выйти из алиментного возраста, а отпрыска снабжал регулярно, чем тот беззастенчиво пользовался начиная с первого студенчества и по настоящее время – жил себе за отцовский счёт, в ус не дул и угрызениями совести не мучился.

Вот какого замечательного умницу и красавца вознамерилась добренькая мама определить мне в мужья!.. В довершение всего замужество предполагает смену фамилии, чему мне как бы следовало радоваться, ведь раз я больше не балерина, то и Максимовой быть не обязательно. Ага, смена… Если уж менять Максимову, то никак не на Булкину!.. Представляю, как бы это звучало, в любой профессии, начиная с дворничихи или базарной торговки: «Катька Булкина»… Да ни за какие коврижки!.. Теперь-то я, конечно, понимаю всю глупость моих тогдашних предубеждений – Булкина, Шму;лкина… какая, на фиг, разница!..  а в то лето была настроена именно так.

Вернусь к одноклассникам моего единственного в мире мужчины… это не преувеличение, он теперь действительно единственный… о некоторых его одноклассниках стоит упомянуть особо. Я имею в виду Пономарёвых, психолога Риту и адвоката Олега. Если Олег ничем особенным в отношении моей скромной особы себя не проявил, то Рита – совсем напротив. Мой, выражаясь высокопарно, возврат к жизни – целиком и полностью её заслуга. Кстати, и его, Котика, она наверняка сподви;гнула на определённые действия.

Да, он, как любой обыкновенный среднестатистический, так сказать, гражданин, и сам был вполне способен принять некоторое участие в судьбе фактически спасённой им дурочки, но, с учётом огромной разницы в возрасте, сферах интересов и всего прочего разного, это самое участие скорее всего ограничилось бы одним-двумя визитами в больницу, кульком-другим тех же апельсинов с шоколадками, и не более.  Да, не более, если б не она, работавшая здесь же, в Покровской клинической, консультантом по психиатрии и психологии.

Я ведь – не просто пациент, пусть и попавший в отделение реанимации на грани жизни и смерти. Таких тут каждый день десятки, и ни к одному из них психодо;ктора не зовут, если только он или она не сами решили покончить с собой. Вот к нам, суици;дникам… этот красивый латинский термин мне нравится больше, чем правдивое, но грубое русское «несостоявшийся самоубийца»… да, к нам, неудачникам, внимание особое. Экстраординарное, можно сказать, внимание, потому как нормальные люди, как правило, в петлю не лезут, а раз ты, дружок, полез, стало быть, что-то в твоей буйной головушке не в порядке.

Это медицинское внимание и привело к их случайной встрече у постели понемножку воскресающей дурёхи, почти как в случае с моей мамочкой, только там с апельсинами были оба, а здесь один с кульком, другая с диктофоном. Он уже перегрузил фрукты в тумбочку и собирался произнести нечто дежурное типа «Поправляйтесь», «Держитесь» или «Ну, мне пора», после чего уйти, выкинув из головы как саму дурёху, так и дурацкий трамвай. Встал со стульчика, открыл рот, да так и остался стоять с очень глупым выражением на умном лице – в скрипнувшую дверь вошла одноклассница, с которой не виделись лет десять.

– Ба! – восклицает одноклассница, – Кого я вижу!.. Котик, ты ли это?

– Ой!.. – отвечает мой спаситель, – Марго?!.. Ну да, я…

Он опускает глаза и краснеет, а я смотрю на него с вполне объяснимым интересом: «Котик?.. Надо же!.. А мне представлялся Константином Родионовичем…»

Следует обмен фразами, и я уясняю: они когда-то сидели за одной партой, теперь она здесь работает и пришла по делам служебным, а в роли того самого героя, человека с большой буквы, совершившего благородный поступок, проявившего мужество и тэ дэ, никак не ожидала увидеть именно его. Нет, она ни в коем случае не хотела никого обидеть, но… в общем, пусть бы он подождал её в коридоре, им есть о чём поговорить.

Дальнейшее их общение проходит уже вне палаты, самого главного я не слышу и узнаю; только спустя пару месяцев, с его же слов. Он, считавший себя человеком, немало пожившим на свете и в силу этого достаточно знающим и опытным, оказывается, был убеждён: моё желание безвременно уйти из жизни вызвано любовной коллизией, изменой коварного совратителя, нежелательной беременностью с последующим абортом либо чем-то в этом духе.

А Марго, она же Рита, она же Маргарита Викентьевна, огорошивает якобы опытного знатока: он целиком неправ, ибо я – девушка. Дева. Не в смысле пола, что очевидно, и не по гороскопу, что не соответствует дате рождения, а в смысле чисто медицинском, так сказать, анатомо-физиологическом. И драма моя проистекает не из фрейдистских извращённо-сексуальных мотивов и прочей флагелляции, а является следствием ювенальной психотравмы, вызванной чрезмерно завышенной самооценкой вкупе с чрезмерной же требовательностью со стороны родственников и педагогов.  Посрамлённый знаток преисполняется сочувствием к несчастной и невинной талантливой девочке, а Рита ловит его на крючок и даёт поручение по мере сил способствовать восстановлению моего душевного здоровья.  И – процесс пошёл, лёд тронулся.

Нет, никакой внезапной взаимной влюблённости у нас с ним не было и быть не могло. Впрочем, за него не ручаюсь: я прекрасно осознавала свою внешнюю привлекательность для парнишек самого разного возраста, ибо в зеркало иногда заглядывала. А что до меня – нет, нет и нет. Котик – герой не моего романа. Хотя, не скрою, мне было лестно его внимание, приятны его ухаживания и знаки внимания… он, действительно немало поживший (по сравнению со мной, разумеется) и опытный, ухаживать умел. А мама… ну, та просто цвела, как майская роза, что и неудивительно – май был в самом разгаре. 

Май разгорелся и погас, отсвети;л белыми ночами июнь, за ним пролетел июль. А я всё никак не могла определиться с главным, ещё, по Маяковскому, жизненным вопросом: «Кем работать мне, ля-ля, чем заниматься?» Балет я вырвала из сердца вон, мысли о театре с Ритиной помощью отодвинула в самую дальнюю мозговую извилину, искать что-то подобное вроде народных либо классических танцев не хотелось, да и ноги там тоже требовались здоровые. Идти по стопам матери в повара;-кулинары или по бабушкиным, в портнихи-закройщицы?.. Это всегда успеется. И на таможню, к папе, совершенно не тянуло.

Мы с мамой готовились к моему поступлению куда придётся. Подготовка выглядела так: я днями напролёт сидела за столом и делала вид, будто что-то читаю и во что-то вникаю, а взявшая по такому случаю отпуск за свой счёт мама стояла над душой и контролировала процесс. Свою роль надзирательницы она выполняла хорошо – на корню пресекала все мои попытки с кем-либо пообщаться в сетях, ибо звонить никому я не хотела сама.  Почему не хотела – отдельная тема, об этом позже.

Лето летело мимо, я зубрила школьные предметы – так, на всякий случай, отчётливо сознавая: поступить в любой университет, на любой факультет своими силами мне не светит, а приглашать обещавших гарантированное поступление репетиторов не позволял семейный бюджет.

Раз в неделю, по средам, я ездила к Рите укреплять психику. Входила в её кабинет, оборудованный полным набором средств оболванивания, усаживалась в специальное полулежачее кресло, а она включала тихую музыку, зажигала ароматическую свечку и в течение часа душила в моих мозгах остатки самоубийцы. Поскольку я обычно была последним пациентом, к концу экзекуции за Марго заезжал муж, они подвозили меня до дома, и по пути мы беседовали уже на равных, о всякой чепухе типа моих планов на дальнейшую жизнь.

Вечерами периодически являлся Котик, вручал цветущей маме очередной букет и уводил меня, как он выражался, «на променад» – мы, уподобляясь каким-нибудь сопливым восьмиклассникам, гуляли по набережным, ели мороженое и пили безалкогольные коктейли.

…Господи, до чего же хочется мороженого!.. Не изысков типа джела;то с сыром маскарпо;не или вишнёвого сорбе;та, которыми Котик потчевал меня в те вечера, нет – обыкновенного, примитивного эскимо на палочке!.. Ох, не видать мне его уже никогда, никогда… И моей доченьке, моей малышке, увы, тоже не суждено отведать эту чудную холодную, нежную прелесть в хрустящей, чуть горьковатой шоколадной глазури… Прости, дневничок, отвлеклась.

Да, мы гуляли даже не под руку, а рядом, ели мороженое с кока-колой, кавалер витийствовал, дама в основном слушала... надо признаться, рассказчиком он был замечательным. На мою честь никто не покушался, руки; с сердцем не предлагал, и тем не менее я начинала подумывать: а не пора ли прекратить это бестолковое знакомство?  Ну, спас он меня, и что?.. Ну, весело с ним, знает много, звонит складно, и что?.. А ничего. И тут на горизонте возник генерал Булкин.

К тому времени дырка в моём горле зажила, остался лишь небольшой белёсый шрам, а вот с голосом дела обстояли намного хуже: его тембр приобрёл этакую приблатнённую, табачно-самогонную хрипотцу;. За такое иная эстрадная поп-дива полжизни бы не пожалела, а мне, экс-диве балетной, подарок достался практически даром. Правда, он мне и не нужен был именно что даром, но, увы, такую цену пришлось заплатить за восстановленную способность самостоятельно дышать. К слову, как раз из-за голоса я никому и не звонила.

Лицо юридического военачальника в момент нашего с ним знакомства надо было видеть. Как сейчас помню ситуацию: мы с Котиком чинно фланируем по бульвару, закат, лёгкий бриз, мой странствующий рыцарь, как обычно, в каких-то лохмотьях, небрит и расхристан, а я – сама скромность, юность и нежность, в недавно сшитом бабушкой ситцевом платьице, выгодно оттеняющем стройные ножки… Ходить я уже научилась не хромая, и рубцы можно было разглядеть, только зная, где их искать.

Подкатывает шикарное авто, из него выбирается мужчина ростом в половину моего Котика и вдвое его толще. Шикарный расшитый золотом мундир и столь же шикарная высоченная фуражка с блестящей кокардой и двуглавым орлом, на широкой груди – множество орденских планок, на штанах алые лампасы, на плечах – золотые погоны со звёздами… Настоящий, блин, генерал-майор.

Про папу-генерала я, кстати, услыхала не от его сына и даже не от Риты, ставшей мне уже чем-то вроде подружки, а от её мужа Олега. Он ничего такого в виду не имел, просто как-то мимоходом посетовал: мол, вот и Костя мог бы не хернёй заниматься со своими барабанами да байдарками, а иметь, как он, Олег, нормальную адвокатскую практику со всеми вытекающими последствиями, в первую очередь материальными.

Подруливает этот парадный толстопузик, мы тормозим… то есть я-то шла и шла бы себе дальше, но Котик остановился сам и меня придержал, я на него смотрю и глазам не верю: у бездельника рот до ушей, весь прямо светится. Военный в ответ тоже сверкает золотыми зубами, они обнимаются, и тут до меня наконец доходит, кто это к нам подвалил.

– Папа, знакомься, – говорит Котик, – Это и есть моя девочка, я тебе о ней говорил.

«Моя?!.. – изумляюсь я, – Ни хрена себе новости!»

– Булкин, – представляется генерал, – Родион Игнатьевич, – берёт мою ладошку, склоняется к ней, собираясь чмокнуть, и добавляет игриво: – Для друзей и для вас можно просто Родион.

– Максимова, – в свою очередь выдаёт «девочка», – Екатерина, вторая. Очень приятно! – и по его реакции становится понятно: похоже, сынуля рассказал папочке о «своей девочке» далеко не всё, что тому следовало знать, во избежание недоразумений.

При первых звуках девчачьего сиплого баса бравый военный выронил мою руку и только что не подпрыгнул, аж фуражка съехала на ухо, глаза стали по рублю, челюсть слегка отвисла... Впечатлился, ничего не скажешь.

Но, надо отдать ему должное, наш офицер пришёл в себя довольно быстро, покивал с пониманием и «доложил», как у них принято говорить, приятную новость: меня ждут не дождутся в Пушкинском юридическом колледже.

– Я очень надеюсь, Катюша, – доверительно понизил голос влиятельный папа, – Что мой обормот ещё не успел заразить вас своим наплевательским отношением к жизни. Поступайте, учи;тесь, станови;тесь юристом, то есть настоящим человеком, а не, гм… То есть я хочу сказать: театр, по-моему, лучше всего посещать в качестве зрителя.

А ещё, обрадовал генерал-майор, он обязательно свяжется с военно-медицинской академией, где есть специалисты, занимающиеся последствиями ранений гортани и где мне наверняка помогут вернуть голосок.

«Спасибо» я на всякий случай произнесла уже шёпотом – незачем повторно шокировать хорошего человека. А конкретизировать, то бишь добавлять: «Спасибо, не надо» – не стала, из тех же побуждений.  Он ведь хотел как лучше…

«Нет, дорогой товарищ генерал Родион Булкин, – сказала бы я, если б он не исчез столь же стремительно, как и появился, – Вся ваша юриспруденция мне абсолютно до лампочки!.. И медицина, кстати, тоже. Голос постепенно восстановится сам по себе, если верить моей новой подруге Рите, а не верить ей у меня никаких причин нет. А учиться я пойду всё-таки в мамин кулинарный техникум. То есть это в пору маминой в нём учёбы он был техникумом, теперь стал колледжем, но суть от этого не меняется.»

Все эти резоны так и остались невысказанными, как и кое-что ещё, а именно: мне почему-то не хотелось, чтобы Котик и далее считал меня «своей девочкой».

Возможно, папе он так меня назвал с одной-единственной целью – дабы старый бабник помог бабнику помладше устроить его совсем молоденькую пассию в тёпленькое местечко. А если нет?.. А если он всерьёз намеревается заделаться моим мэн-френдом?.. Это словечко я придумала, потому что в бой-френды мне Константин Булкин не годился – староват он был для «боя», староват…

Маменькино стремление в кратчайшие сроки осчастливить доченьку замужеством с моими жизненными планами категорически не совпадало. Её-то я отчасти понимала: любимое чадо, увы, не оправдало надежд, вдобавок проявив душевную нестойкость, поэтому оно нуждается в надёжной опоре. Вот такой, например, как этот относительно молодой, уверенный в себе, крепкий и солидный мужчина. Обо всех Котиковых «Б» она ничего не знала, поскольку на её вопрос о роде занятий он ещё в больнице туманно ответил: «В некотором роде музыкант… можно сказать, композитор».

Солидным, правда, Костя выглядел лишь единожды, при их первом знакомстве, а в дальнейшем одевался, прямо скажем, кое-как, но на это у мамы имелась своя точка зрения: зрелый мужчина влюблён в её восемнадцатилетнюю дочурку и старается соответствовать молодёжной моде. Похвально.

Итак, папа-генерал отвалил, сынок-обормот помахал вслед ручкой, а я приготовилась к решительной отповеди, намереваясь сей же час поставить в наших отношениях точку. Момент казался мне очень подходящим, и повод к размолвке он дал сам – какая я ему «моя девочка»?!

Я дождалась завершения сцены прощания, сделала строгое лицо и просипела:

– Знаешь, Костя, я решила…


– Правильно! – подхватил Котик, – Ты совершенно права!.. Колледж – это, конечно, неплохо, а в медакадемию торопиться не будем. Твой голос!.. Как я раньше не подумал?.. Это же как раз то, чего нам не хватает!..

– Кому не хватает?.. – опешила я, а он, не слушая, поволок меня куда-то во дворы, приговаривая:

– Идём-идём, все уже на месте, здесь рядом.

Так я, не успев стать ни балериной, ни поварихой, ни юристом, попала прямиком в бэк-вокалисты.

«Здесь, рядом» располагался ночной клуб, где Котик барабанил трижды в неделю с десяти вечера до трёх ночи. Музыку для своей джаз-банды сочинял, как выяснилось, тоже он. И слова моей первой, с позволения сказать, песни, как и всех последующих, написал он, он и руководил моими выступлениями, показывая головой, когда мне раскрывать рот для сопровождения виртуозных пассажей саксофониста Колю;ни.

Робкие возражения: «Да какая из меня певица!.. Да не умею я петь!.. Я никогда не пробовала!.. У меня не получится!.. Да меня мама не отпустит, в конце концов!..» – никто из четвёрки музыкантов такого же затрапезного вида, как их руководитель, и слушать не стал. Им хватило моего «Здравствуйте». Едва я промолвила это немузыкальное словечко, как моя судьба была решена.

С мамой Котик договорился сам, пообещав доставить доченьку домой не позже полуночи в целости и сохранности. После часовой репетиции состоялась премьера. К слову сказать, пения как такового от меня и не требовалось.

– Самое главное качество артиста у тебя есть, – напутствовал маэстро, – На сцене ж ты бывала, так?.. Публики не боишься, так?.. На, держи. Это твой текст. Вступаешь по моей команде: если кивну один раз, проговариваешь одну фразу, если два – две. Микрофоном не маши, чтоб не фони;л, держи вплотную к губам, и – попротяжнее, попротяжнее... Понятно?

«Текст» представлял собой абсолютно бессвязный набор английских слов, написанных крупными печатными буквами почему-то по-русски. Как выяснилось, по-английски Котик ни бельмеса не понимал, а идея иноязычного сопровождения саксофона родилась в его гениальной голове только что, при виде генеральского потрясения.

«Май лав», «О-о, йесс», «О-о, ноу», «О-о, гуд» плюс ещё пара-тройка подобных перлов – вот практически весь мой репертуар, в различных сочетаниях и секвенциях. Но, как ни удивительно, и этими крохами мне удалось покорить всех без исключения ночных слушателей нашей банды. Джентльмены и дамы, причём особенно дамы, хлопали, топали ногами, звенели стаканами, свистели и вопили на все лады, требуя повторять моё сипение снова и снова. Так было с того вечера и до самой последней среды. Тогда-то я и поняла: чтобы хорошо зарабатывать, совсем не обязательно становиться ни юристом, ни поваром, ни врачом. Достаточно быть бездельником, поймать за хвост удачу и не бояться публики. Так моя знаменитая фамилия обрела новую жизнь.

Значит, виновата гортанная трубка, испортившая мой голос – ведь, не случись мне охрипнуть, я в тот вечер всё-таки распрощалась бы с генеральским сыночком Костей Булкиным и не поехала сюда, а осталась в городе?..

«Сюда» – это в нашу первую пещеру, вернее, в открытый Котиком «мраморный храм любящих сердец».
Глава третья   

Катя, Костя и все

Рассказ о храме лучше начать с Романа. К нему на дачу «мэн-френд» привёз меня вскоре после триумфального дебюта с целью насыщения ослабленного бэк-вокалом организма свежими витаминами. Заодно новоявленную певицу ожидало знакомство с его «новыми друзьями, прекрасными людьми», как он их представил. Их – это свою полную противоположность Рому и его жену Полину. Да-да, её, самую сильную из нас, женщин новой генерации.

Они, Костя и Роман, подружились, видимо, по тому же принципу, что на беду свёл когда-то Ленского с Онегиным: «Вода и камень, лёд и пламень не столь различны меж собой». С ними дело обстояло именно так: один – бездельник и лентяй, барабанщик-самоучка, другой – трудоголик, доктор наук, один – бродяга, другой – домовитый хозяин, один – холостой бабник, другой – примерный муж и отец двоих детей, один за всю жизнь не принёс никому ни малейшей пользы, другой своими изотопами спас сотни раковых больных, один – вечно небритый, в джинсах и застиранной майке, другой – аккуратист, на работе всегда в отутюженной рубашке и галстуке под белым халатом… Всех несовпадений не перечислить за год, однако же результат налицо: и один, и второй друг в друге души не чаяли.

Встретились будущие друзья тихим летним вечерком на речке Вуоксе опять же в силу несходства стилей плавания. Один стремительно нёсся по плёсу на своём старом верном «Тайме;не», надеясь до темноты вернуться к машине и успеть отбарабанить ночной концерт. Другой очень неторопливо грёб на тоже немолодой надувной «Акуле», время от времени столь же неспешно забрасывая спиннинг. Три щуки уже плескались в садке, почему бы не вытащить и четвёртую?.. Рома никуда не торопился: палатка и машина – вон, в пределах видимости, начнёт темнеть – подгрести труда не составит.

Первый заброс – пусто, второй – сорвалась, чертовка… Он поплевал на блесну, размахнулся – эх, славно пошла... Оп-паньки!.. Аккурат к моменту падения приманки и точно в место её приводнения влетел торопыга-байдарочник. Цепкий тройник впился в ухо, Котик не понял, в чём дело, решил – слепе;нь, схватил, сдавил… разъединить ухо и пальцы без помощи хирурга стало уже невозможно, и вместо ночного клуба ехать пришлось в больницу. Вот так они и познакомились.

Идею провести обещанные синоптиками погожие осенние деньки вшестером на Ладоге подал Котик. Озвучил он свой замысел в наш с ним третий приезд на Романову дачу, и для меня, да и, по-моему, для всех остальных это стало полной неожиданностью.

Кстати, о неожиданностях. Тогда, в августе, собираясь знакомить меня с Полиной и Романом, Костя и сам был здорово удивлён, обнаружив своих одноклассников – Риту и Олега. А они, кто бы мог подумать, знали новых Костиных друзей давным-давно, как дачных соседей. «Тесен мир, – философски констатировал Константин, – Куда ни плюнь, в знакомую морду попадёшь!»

В то последнее нормальное воскресенье ничто не предвещало столь крутого поворота: мы уже собирались отъезжать и «на дорожку» сидели всей компанией за круглым столом. Хозяин поместья разливался соловьём перед новым человечком, то бишь предо мной, агитируя за жизнь на лоне природы, а я, существо сугубо городское, с его доводами соглашаться не спешила.

Рома нахваливал всё подряд – свой сельский дом в два с половиной этажа, обширную веранду и кучу всяких пристроек, свой роскошный камин, свой самовар, свою коллекцию каких-то эксклюзивных ножей и топоров. Не забыл упомянуть чистейший воздух и речушку, где якобы ловится форель. На этот счёт у меня нашлись возражения: по моему вкусу, в Летнем саду воздух не хуже, а если там, в речке, действительно водится что-то кроме головастиков, почему же уху нам варили из магазинного лосося?..

Роман слегка смешался, народ, напротив, развеселился. Вот тут Котик всех и ошарашил, особенно меня. Встал, пристально поглядел мне прямо в глаза – а мы с ним сидели по разные стороны стола, позвя;кал чайной ложечкой, как председатель на собрании, и произнёс:

 – Прошу внимания!.. Катя, дорогая, я хочу предложить тебе…

Я выпучилась и онемела. Ну и ну!.. Этого мне только не хватало… Неужели мама с бабушкой умудрились тайком посыпать его штаны сушёными сорочьими мозгами или ещё каким-то спиритизмом типа ву;ду приворожить этого бабника, и он прямо сейчас воплотит их сокровенные мечты?.. Нашёл, блин, время и место!.. И, наверное, мне удалось без слов, силой взора малость охладить его пыл.

Мой мэн-френд похмы;кал и продолжил уже сидя и не так пафосно:

– То есть не только тебе… короче, у меня созрело предложение. 

Присутствующие повели себя по-разному: я покачала головой, как бы говоря: «Пожалуйста, только не это!», остальные затаили дыхание, готовясь хором восклицать: «Совет да любовь!», а затем и: «Горько!» Но Котик, что называется, начал за здравие, а закончил совершенно иначе.

 – В общем, как бы это сказать…

– Давай-давай, говори как-нибудь, раз уж отважился, – встрял Олег, – Аудиторию томить не полагается, правда, Риточка?

– Не мешай человеку! –  Рита поощрительно похлопала сидевшего рядом Котика по плечу, – Излагай, что там у тебя назрело. Не томи.

Мама с бабушкой, вообще-то, были ни при чём – Костины намерения и без всякого колдовства совпадали с их пожеланиями.  Оказывается, бабнику в последнее время стала надоедать холостяцкая жизнь, а тут и я подвернулась – юная, нежная и тэ дэ.  Он успел посовещаться с Ритой, та одобрила его выбор и всю компашку уже посвятила, поэтому они с нетерпением ждали, когда бродячий барабанщик наконец решится и протянет избраннице руку с лежащим в ней сердцем. Вышло, однако, по-другому.

– Ребята, – заявил Котик, – А давайте все вместе махнём на озеро, я там недавно разведал такое чудесное местечко!..

– Махнё-ом?.. – недоумённо протянул Рома, – На какое озеро?.. Зачем?

– Я что, неясно сказал?.. На Ладогу, куда ж ещё. Клянусь, не пожалеете!

У двоих мужчин отвисли челюсти, глаза выпучили уже не только я, но и Рита с Полиной, а на меня вдруг напал хохотун. Я буркнула «извините», выскочила из-за стола и спряталась за углом, дабы не конфузить мэн-френда ещё больше. А они решили, будто я туда плакать убежала.

Роман вздохнул, переглянулся с женой. 

– Константин, ты, это… Мне кажется, ты же хотел…

– Я же, мы же, вы же… Что хотел, то и сказал. А ты не перебивай, я ещё не закончил.

– Что значит – не перебивай? – вступила Полина, – Ты в своём уме?.. Какое, на; хрен, озеро?!.. Нашёл время!.. Катеньку вон обидел…

– Никого я не обидел!.. А времени действительно осталось мало, ещё неделя, и всё, кранты, зарядят дожди, и тогда уж точно никуда не съездишь, или съездишь, но кайфа уже не будет никакого. Ехать лучше не в выходные, а, скажем, в четверг ближе к полудню – дорога свободнее, и на берегу никого, и вообще... Поехали, а?.. Там такая пещера – обалдеть!.. Храм, одно слово!

– Вот спасибо, дорогой!.. – за всех высказалась Полина, – Всю жизнь мечтала просидеть пару деньков в тёмных катакомбах, да всё как-то духу не хватало!

– А рыбалка там какая! – не обращая внимания на женские резоны, продолжал Котик, обращаясь теперь исключительно к мужской половине компании, – Мамой клянусь, вы такого в жизни не видали – только успевай тягать!.. Что; твоя форель – судаки стаями ходят, окуни и плотва; как лопаты, щуки по метру!..

Мужчины, разумеется, не устояли. Олег согласился с одним условием: они с Ритой выезжают не в полдень, а после обеда, часа в четыре. У него как раз на четверг, в тринадцать сорок, назначена диагностика машины – бортовой компьютер глю;чит. А если поломка серьёзная, он взамен своей возьмёт прокатную, поэтому доставка их походных причиндалов типа лодки, спальника, одеяла и прочего на всякий случай возлагается на Котика – в его джипе места хоть отбавляй.

А моего мнения, между прочим, никто и не спросил!.. Как будто я и не человек вовсе, а какое-то бессловесное приложение к этому барабанщику. А у меня, вообще-то, в четверг и пятницу – лекции и практикумы: по экономике и правовым основам, микробиологии, технологии обработки сырья… Я, может быть, хочу стать поваром не хуже мамы, если уж в балете не срослось!.. Моё молчаливое возмущение заметила только Рита. «Не переживай, – шепнула она, – от учёбы я тебя освобожу, в среду зайдёшь, справочку дам».

Роман Костину идею поддержал безоговорочно, и лишь хозяйственная Полина никак не могла успокоиться:

– Слушай, Костя, если тебе так неймётся слазить под землю, на фига ехать в чёртову даль?.. Вон погреб, места на всех там, конечно, не хватит, зато свет есть, выпить-закусить – сколько душе угодно, баньку протопим, а форель я тебе лично выловлю хоть подолом…

Значит, виновата Полина – не сумела отговорить мужа и всех остальных?.. Ведь если б её послушал Рома, то на авантюру не согласился бы и Олег, пещерная затея провалилась, и я осталась бы в городе с мамой, папой, бабушкой?.. 

Вот, дневничок, наконец-то я подбираюсь к главному повороту в моей жизни.

Как же мне не хотелось никуда ехать в тот проклятый четверг!.. И я, пожалуй, никуда и не поехала бы, если б не мама. То есть тут опять частично моя вина – сама, как последняя дура, сказала ей о Костином приглашении. А как не сказать, я же по натуре мерзлячка, простужаюсь в два счёта, а подходящих шмоток, обуви и прочего, у меня не было, вот и пришлось ввести мою мечтательницу в курс дела.

Деньги у меня, конечно, были и свои, спасибо Котику с его бандой, но на целые штаны, а лучше спортивный костюм потеплее, ботинки и тэ пэ немножко не хватало. Не ехать же бог знает в какую даль, холод и мрак в джинсах с голыми коленками, да и ветровка моя – одно название… вот я, дурёха, и ляпнула: типа е;ду в озёрную пещеру дня на три-четыре, подайте на бедность тысчонку-другую. Она, понятно, дала, я всё нужное купила, а потом меня как стукнуло: а оно мне надо, это всё?

И в четверг спозаранку, когда родители собирались на работу, а мне можно было с относительно чистой совестью дрыхнуть до полудня, я ещё разок хорошенько обмозговала ситуацию, решила не ехать и вышла на кухню с кислой рожей. Надеясь на понимание и сочувствие, сказала маме истинную правду: вот, мол, с вечера побаливает горло, поэтому лучше мне никуда не ездить, а полечиться по бабушкиному рецепту – горячим чаем с малиновым вареньем, тёплыми носочками и постелькой… А вместо сочувствия нарвалась на скандал. «Как тебе не стыдно?! – взбеленилась моя повариха, – Люди специально собрались, сорвались с работы, вещи упаковали, справку тебе липовую нарисовали, а ты, бессовестная, хочешь всех подвести?.. Подумаешь, горло побаливает… И думать не смей!»

Так, значит, виновата мама?.. Ведь если б не её решимость во что бы то ни стало выпроводить дочурку замуж, пусть и через подземелье, всё сложилось бы иначе?



Разведанное Котиком местечко волшебным не выглядело ни разу. Дикое – да, пустынное – да, а волшебства лично я не заметила. Подумаешь, лесная глушь, подумаешь, озеро… что я – Ладоги не видала?.. на мой взгляд, ничего особенного.

Вдобавок подъехать ближе сотни метров к обещанной чудо-пещере было невозможно, остановились на обрыве, а потом долго и упорно тягали вещички по скользким камням. Хорошо, хоть меня пожалели и по причине недавней травмы освободили от тяжкого труда. А мужичкам пришлось потрудиться на славу.

Котик, увидав груду Ромкиной поклажи, присвистнул:

– Ого!.. Да ты, не иначе, месяц тут планируешь загорать?.. На фига; тебе столько всего?..

– Знаешь, Костя, – поучительно разъяснил старший товарищ, – Ты можешь считать меня скучным унылым ретроградом, но у меня к туризму отношение своё, и менять я его не собираюсь. Я, видишь ли, люблю комфорт.

– Да-а?.. А там, на даче, распинался про свежий воздух…

– Ну да, воздух мне нравится свежий. Но на этом свежем воздухе спать я предпочитаю в своей палатке, даже если поставить её мне придётся в твоей пещере. Рыбачить люблю с моей лодочки, чай заваривать в моём чайнике и пить из моей чашки, дровишки для костра рубить своими топориками, что потоньше – вот этим малышом, а на толстые у меня имеется настоящая скандинавская секира. А не будет дров или окажутся мокрыми – примус раскочегарим.

– Да ну?.. И примус взял?

– А как же!

– А секиру от предков-викингов унаследовал?

– Типа того. Тяжёлая, не спорю, зато острая как бритва, любое бревно в два счёта возьмёт. И уху из твоих судаков мы будем варить в настоящем медном казане, а щук жарить – на чугунной сковородке… Маслице, мука и приправы, кстати, в моём в рюкзачке всегда найдутся, а на случай, если насчёт су;перской рыбалки ты всё-таки надул, и консервы припасены. И кашу не из топора сварганим, и картошечка есть… Запас, Костя, беды не чинит. 

– Понял, понял… Надеюсь, унитаз и камин ты с собой не брал?

– Нет, о чём уже немного жалею. Походный биотуалет у меня есть, и я б его обязательно взял, да Полинка отговорила. А вот парочка кирпичиков, очажок устроить, нам бы и вправду не помешала.

– Перфекционист!

– Не обзывайся. Давай-давай, носи, не бухти. Лучше всё разом перетащить, зато потом отдохнём как полагается.

Пока мужчины занимались разгрузкой, мы с Полиной взяли собаку и прошлись по берегу, где я, признаться, была здорово озадачена полным отсутствием пернатой живности. Бывать на Ладоге мне, разумеется, приходилось и раньше – кто ж из питерских там хоть однажды не побывал?.. но такого, что называется, «безптичья» – ей-богу, не припомню. Ни чайки, ни вороны, ни уточки – никого.

«И куда они все, спрашивается, подевались?.. Не иначе, в природе какой-то непорядок, – решила я, – Шторм надвигается или гроза со снегом, а то и чего похуже…»

Своими наблюдениями я поделилась с остальными. Моих тревожных ожиданий, однако, никто из представителей сильного пола не разделил. Котик просто пожал плечами: «Да мало ли чего бывает?.. Подумаешь, птички попрятались… В прогнозе ни о каких катаклизмах ни слова, авось пронесёт.»

Роман высказался более обстоятельно:

– Про ворон не скажу, кто их разберёт, а чайки – те, скорее всего, на Валаам подались или в Кузнечное: там, на рыбозаводах, им всегда есть чем поживиться. Чем тут впустую летать, лучше халявной форели наты;рить.

Полину птицы не волновали, её тревожило поведение собаки, о чём она не преминула сообщить мужу.

– Рома, мне кажется, Дон заболевает. Ты только погляди на него!.. Вчера был пёс как пёс, а сегодня – не узнать. Может, перегрелся доро;гой или наоборот…

Молоденький доберман, обычно игривый и подвижный, как и положено собачке в его возрасте, действительно вёл себя как-то странно – жался к хозяйским ногам, поскуливал и наслаждаться природой явно не желал. Рома поглядел, потрогал собачий нос и решил по-своему.

– Охранять! – приказал он, заталкивая Дона на заднее сиденье, – Посиди тут, поскучай. Проголодаешься хорошенько, и всю твою депрессию как рукой снимет. После дам пожрать – мигом развеселишься.


Лодочный заплыв добытчики отложили до прибытия третьего рыболова, а чтобы скоротать время, Костя решил провести экскурсию по нашему временному обиталищу.

– Поля, Катя, помните, я говорил, что это не просто пещера, а настоящий храм?

– Ну, говорил… – Полина подозрительно огляделась, – Ты много чего говоришь, всё запоминать – никаких мозгов не хватит!..

– Пошли, покажу кое-что.

– Куда?

– Во-он туда, – Костя поднял факел повыше и указал на дальний, самый тёмный угол грота, – Думаешь, это – всё?.. Ошибаешься. Эта норка, хоть сама по себе немаленькая – только, можно сказать, кухня, она же прихожая с вешалкой. 

– Кухня с вешалкой? – хихикнула я, – А может, и шкафчики для посуды найдутся?

– Шкафчиков пока нет, но при желании можно устроить, если не лень камень долбить. Зато здесь отличная вытяжка, костёр почти не дымит. Сейчас сходим, посмотрим и обговорим кое-что, а потом вам, дамы, будет поручено готовить ужин.

– Надеюсь, летучие мыши там не водятся, в твоём чудесном храме? Я и простых мышек побаиваюсь, а этих, с крылышками, в натуре ни разу не видала и, честно говоря, не хочу. Знаю, никакие они не вампиры, безобидные и даже полезные, а всё равно, как представлю: летают вокруг, на шею поглядывают… Бр-р-р… Нечисть. Мороз по коже.

– Обычных мышей я там не встречал, а этих… Вот заодно и проверим, если есть – разгоним к чертям. Огонёк покажем, они тут же разлетятся. Рома, бери второй факел, будешь замыкать колонну.

Роман послушно взял факел, но зажигать не стал, повертел в руках и положил обратно.

– Знаешь, я уж лучше с фонариком. Факел – вещица, не спорю, недорогая, но и недолговечная. К тому же пожароопасная, коптит, обжечься можно, уронишь – погаснет, а мой «Универсал»…

Он достал из своего необъятного рюкзака толстую оранжевую трубку, щёлкнул кнопкой, и сразу стало понятно, что; имел в виду Котик под словами «кухня и прихожая с вешалкой». При ярком электрическом освещении пещера уже не казалась такой большой, мрачной и таинственной. В длину и ширину она была никак не более пяти-шести метров, а свод – ненамного выше потолка обычной городской квартиры.


В середине одной боковой стены располагался выложенный из плоских камней очаг, у другой обнаружилась «вешалка» – причудливое переплетение толстых узловатых корней. В дальнем конце отчётливо виднелся узкий проход.

– Ну вот, – разочарованно вздохнул Костя, – Спектакль начинался так романтично, а потом ассистент режиссёра включил люстру и всё испортил!.. Никакой в тебе, друг мой, поэзии – сплошная проза и ничего кроме… Ты хотя бы света поубавь, что ли…

– Нет уж, романтик. Сам можешь тыкаться в потёмках сколько угодно, а мне мои ноги дороже. Веди. 

Щель, идущая куда-то вглубь, на первый взгляд выглядела узкой, но лишь на первый. Идти можно было не пригибаясь, и пол оказался ровным, будто кто-то прошёлся по нему шлифовальной машинкой. Котик вслух считал шаги и на тридцать третьем объявил:

– Обратите внимание, дамы и господа! Вы вхо;дите в одну из крупнейших почти естественных пещер на территории нашей страны… точнее, области… в общем, смотрите сами. Добро пожаловать в мраморный храм.

«А;ловать… а;мо… ам…» – повторило эхо.

Посмотреть, действительно, было на что. Проход с полированным полом заканчивался в обширной полости, во много раз больше первой. Факел в ней превратился в тусклую свечку, и даже свет фонаря не достигал ни свода, ни стен – казалось, мы попали в другое измерение, и стоит сделать ещё шаг – потеряешься навсегда.

– Вот это да!.. – я не удержалась и захлопала в ладоши, а эхо повторило. Чего-чего, но такого видеть мне в жизни пока не доводилось. Создавалось впечатление, словно стоишь на сцене Большого театра, а кто-то вынес все стулья и выключил свет, – Здорово!.. Какой огромный зал!.. И правда на храм похоже!.. А сталактиты есть?

– А почему ты говоришь: «Почти естественная пещера»? – деловито поинтересовался Роман, – Разве она не карстовая, как все прочие?

– Во-первых, далеко не все, а во-вторых, догадайся сам. Подсказка – в названии.

– Погоди-погоди… А-а, понял. Ты сказал: «мраморный» храм. Так по-твоему, здесь добывали мрамор?.. А почему же тогда проходы не сделали пошире, в расчёте на конную повозку?.. Не, не говори… А там, сверху, нет ли случайно какого-нибудь заброшенного или заваленного колодца, а?.. – Рома хитро ухмыльнулся, –Угадал?.. Ну а про храм – сильно сомневаюсь!..  Быть не может, чтобы даже сектанты какие бы то ни было ходили молиться в такую даль… Или тут не угадал?

– С мрамором – угадал, его тут точно рубили аж до революции, а потом то ли в Питере нормально строить перестали, то ли владелец предприятия обанкротился, то ли с белыми сбежал, то ли расстреляли его… Короче, заглохло дело.

– А колодец?

– С колодцем вопрос открыт. Был он, нет ли – точно не скажу, не знаю. Тогда и дорога была бы, а её не видать. Мы же выехали на обрыв метрах в ста, так?..

– Ну да, не меньше.

– Вот. От грота туда тягать – замучишься, а сюда, на холм, по;верху ни проехать, ни пройти – осыпи, бурелом… чёрт ногу сломит.

– Чёрт, говоришь… А я думаю, тут всё гораздо проще, и дорога вовсе не обязательна. До воды – метров тридцать, под уклон… ерунда, по большому счёту. На лодку или на плот погрузили, и вперёд, а зимой – по льду на санях, катись себе с ветерком… никаких проблем. Согласен?

– Пожалуй.

– А ты откуда про эту пещеру узнал? Неужто сам раскопал?

– Я тебе что – археолог?.. Нет, конечно. Мне это местечко один чувачок показал, он типа местный краевед… мы с ним сюда на рыбалку пару раз съездили. Хотел я тогда статейку в своём блоге тискану;ть, видеорепортаж заснять, да и передумал – народ узнает, валом повалит, засру;т всё, жаль стало такую красоту отдавать на поругание… 

«Вот это да!.. – мелькнуло у меня, – Ко всему прочему он у нас, оказывается, ещё и блогер!.. Столько «б» в одном лице!.. Жаль, я своим блогом не обзавелась – такой типаж пропадает!..» 

– Тридцать два на сорок пять метров. Неслабо!.. – информировала Полина, успевшая обмерить шагами подземный зал, – Так что же насчёт храма-то? Признавайся: выдумал, для красного словца?

– Каюсь, выдумал… но не совсем. Алтарь здесь есть, точно.

– Как это – не совсем?.. Алтарь?.. Какой алтарь?

– Сейчас узнаете.

Костя подошёл к противоположной от входа стене пещеры, поднял факел на вытянутой руке.

– Видно?

– Что?

– Неужели не достаёт?.. А в прошлый раз получилось… – он всмотрелся сам, взял у Ромы фонарь, переключил режим, направил луч на стену – высоко, метрах в семи-восьми от пола, – А так?

– Ого! – восхитился Рома, – Сам рисовал?

– Скажешь тоже – сам!.. Я тебе что – альпинист?..

– Ну, мало ли… Краеведу своему на спину взобрался…

– Ромка, не выдумывай, – вступилась за романтика Полина, – Это просто чудо какое-то… Храм… вот уж точно – храм, и алтарь при нём. Иначе не скажешь.

Я боковым зрением видела: Котик искоса глядит на меня, не сводит глаз, явно ожидая моей реакции. А я молчала, разглядывая сверкающую мраморной белизной стену. Там, на недосягаемой высоте, на искристо-белом фоне, кто-то криво, по-детски, намалевал красной краской изображения двух сердец. Одно побольше и поярче, другое поменьше и чуть бледнее, они словно парили в воздухе и стремились друг к другу.

И снова я, как давеча на даче, испытала дикое желание захохотать. Этой картинке, наверху, не хватало парочки деталей. Вот если бы там, немного пониже, ещё подрисовали двух взявшихся за руки человечков и подписали: «Котя плюс Катя равняется любовь», это было бы что-то!..

Между тем спектакль продолжался. Костя, удерживая шедевр наскальной живописи в луче фонаря, прокашлялся и повернулся ко мне.

– Катя, я … извини, раньше всё не получалось тебе сказать… в общем, я тебя люблю. Выходи за меня замуж. Пожалуйста!

Свершилось.

М-да, не случись того, что случится через четверть часа, этот момент мне полагалось бы считать чуть ли не главным во всей моей молодой жизни. А меня, дурочку, тогда интересовал один вопрос. «Интересно, – думала дурочка, – Ловит в этом подземном «храме» мобильник или нет?..»

Пользуясь скудостью освещения, я украдкой проверила и убедилась: нет, не ловит. А если б ловил – пожалуй, следовало скромно испросить разрешения у соискателя моей руки, отойти в сторонку и позвонить маме, обрадовать: «Так мол и так, мамочка, твои мечты сбылись, я вся в смятении и хочу знать, не против ли ты…», далее по тексту мыльных опер. Но связь – на нуле, следовательно, надо было выкручиваться самой. Несколько версий ответа на абсолютно ненужное предложение у меня, конечно, имелись, правда, все отрицательные, а обижать Котика очень не хотелось, поэтому я молчала, как дура, а время шло.

Время шло, кончался последний нормальный день на земле. Я стояла у так называемого «алтаря» с двумя кривыми красными сердечками на белом фоне и изо всех сил сдерживала смех, а они почему-то решили, будто я, такая вся из себя невинная и неопытная, прониклась важностью момента и онемела от счастья – ведь мне сделали предложение руки и сердца, ого!.. 

Ага, сделали, да как – обалдеть можно. И, не будь сие предложение столь неожиданным, я собралась бы с мыслями, подыскала нужные слова, чтоб и женишка самозваного не обидеть – он же меня всё-таки от смерти спас – и себя полной дурой не выставить, и его глупую идею отринуть раз и навсегда.

Больше всего мне хотелось тогда о-очень почтительно поклониться ему в ножки и вымолвить нечто типа: «Простите, Константин Родионович, я отношусь к Вам с огромным уважением, и мы с мамой (про маму – обязательно!..), да-да, с мамой, папой и с бабушкой тоже, страшно Вам благодарны и всегда безумно рады видеть, но я Вас всё-таки недостойна!..» При этом неплохо было бы всхлипнуть, застесняться и отбежать в сторонку, в темноту, где втихомолку насмеяться вдоволь, пока отвергнутый воздыхатель будет зализывать сердечную рану.

Был ещё вариантик – сказать всё как есть, честно и откровенно выдать примерно следующее, с теми же «Простите» и «Уважаю», но уже на «ты»: «Видишь ли, Котик, мне только восемнадцать, замуж я не хочу и не собираюсь. А тебе вдвое больше, ты переиме;л тысячу самых разных баб и, если б хотел, мог жениться хоть сто раз, однако не женился. Так какого же хрена ты сейчас надумал?.. На свежачок потянуло?.. Ну так имей в виду, маэстро, при всей моей к тебе благодарности и уважении: я пущу тебя в свою постельку лишь в одном случае, а именно – если ты останешься самым-самым единственным мужиком на Земле, и то, пожалуй, подумаю!..»    

Мелькали у меня в мозгах и третий, и четвёртый способы выхода из дурацкой ситуации, но я проглотила язык, а время шло. Я же не могла знать, что его осталось всего ничего, поэтому тупо молчала, тщетно пытаясь найти подходящие слова, дать претенденту радикальный отлу;п и вместе с тем не слишком обидеть – он всё-таки мой спаситель, да к тому же в некотором смысле и благодетель, то бишь работодатель!..

Полина, тоже молча, курила, пуская идеальные колечки дыма в направлении кривых сердечек, Котик, опять же молча, пялился на меня, рядом безмолвно переминался с ноги на ногу Рома… Немая, блин, сцена, пещерный вариант. И тут меня запоздало осенило: а ведь они все наверняка думают одно и то же – раз я молчу, значит, согласна!.. Я наконец открыла рот, чтобы развеять коллективную иллюзию, но чуток опоздала. Меня опередил Роман.

 Он обнял нас с Котиком за плечи, подвинул друг к другу и напутствовал, подражая Окуджаве:

– Возьмитесь за руки, друзья, возьмитесь за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке!

Возразить столь решительному натиску я не посмела, да и выглядело бы такое отсроченное возражение ещё глупее затянувшегося молчания. Оставалось покориться, хотя бы на время. Я вздохнула, сделала реверанс, и мы с Булкиным на па;ру изобразили некое подобие четы венчающихся перед аналоем. Костя осмелился поцеловать мою руку, Рома удовлетворённо улыбнулся, а потом хлопнул себя по лбу.

– Знаете что, ребята: сгоняю-ка я за шампанским – я же, лопух, его в машине забыл!.. К тому же и Олегу с Ритой пора подъехать, встречу их заодно.

«Вот это да!.. – восхитилась я про себя, – Ай да Рома!.. Всё-то он предусмотрел, обо всём позаботился… Может, у него где-то и фрак для жениха припасён, а заодно и фата для невесты?..»

А Рома, взявший на себя роль распорядителя торжества, переключился на Полину.

– Ты присмотри тут за ними, и пусть без меня не целуются… вальс какой пока станцуют или танго, что ли.

Образцовая супруга не осталась в долгу и тут же преподала мне урок на будущее, нагрузив мужа дополнительным поручением, даже двумя:

– И Дона забери, чего ему там, бедненькому, впустую сидеть!.. Сдаётся мне, он уже достаточно поскучал, а охранять там нечего, да и воровать тут просто некому. И сигарет мне ещё пачку захвати.

– Есть, мой генерал!

Рома отсалютовал факелом, поднял его над головой, словно боевое знамя, и удалился. Минуту спустя из туннеля прогудело: «Пою тебе, бог Гименей!.. Ты, кто соединяет невесту с женихом…»  Тут уж я перестала сдерживаться, заржала, как кобыла, и Котик с Полиной меня поддержали – при всех достоинствах нашего запасливого перфекциониста, музыкальным слухом он никак не обладал. Пел громко, но этим все достоинства его голоса исчерпывались.

Отсмеявшись, Полина поинтересовалась у моего пещерного жениха, нет ли здесь ещё каких-либо достопримечательностей, он честно признался в полном неведении на сей счёт, взял нас под руки и неторопливо повёл по периметру. Мы шли, освещали стены и ахали от восхищения, созерцая действительно красивые мраморные узоры. Никаких картинок, естественно, больше не находилось, и по ходу экскурсии я внесла предложение немножко напакостить, изобразив-таки весёлых человечков... Идиллия, право слово. Подземная сентиментальная прогулка.

По замыслу распорядителя, вскоре ожидалось продолжение идиллии – прибытие новых гостей и заздравные тосты с игристым вином. Но вместо этого от входа в подземелье, где четверть часа назад фальшиво звучала эпиталама Нерона, донёсся раскатистый грохот, и нормальная жизнь кончилась.


Глава четвёртая   

Роман

Он вернулся в «прихожую-кухню», погасил факел, вышел наружу и с минуту постоял, давая глазам отойти от подземного мрака. Озёрная гладь слегка рябила и неярко серебрилась, свежий ветерок по контрасту с пещерной прохладой казался тёплым. Роман расстегнул «молнию» кожанки, вздохнул полной грудью.

«Хорошо!.. До чего же всё-таки хорошо здесь!.. Надо признаться, правильно Костик сделал, вытащив нас сюда. Казалось бы, от города – всего полста километров, а кажется, будто мы на каком-то необитаемом острове, и волшебная пещера Аладдина в наличии. Сокровищ в ней, правда, не имеется, но – какая красота!.. Мрамор, алтарь этот… Здо;рово придумано, с красными сердечками на белом камне – такого объяснения Катенька точно никогда не забудет.

Как же он исхитрился там это изобразить?.. Если б лазил, обязательно остались бы вбитые крюки или следы от них… к тому же их, крюки, вроде положено в трещины загонять, а трещин на той стенке как будто не видно?..

Не альпинист он, говорит… А если не альпинист и на стену не лазил, то как там образовались явно рукотворные сердечки?.. Узнать ответ, вообще-то, предельно просто: надо всего-то подождать до вечера, а под чарочку да ушицу Котик не удержится и обо всём расскажет. Но самому разгадать загадку интереснее.

Может, на воздушном шаре поднялся – сам или краеведа своего привлёк, если тот весит поменьше ?.. А что, вполне возможно!.. Лично я бы так и сделал: десяток шариков и баллончик гелия раздобыть проще простого, размеры пещеры позволяют… Надул, сколько требуется, взмыл, напарник за верёвочку придержал воздухоплавателя на нужной высоте… нарисовал, проколол парочку шаров и плавно спустился – никаких проблем.

Или лестница какая-нибудь складная?.. Нет, пожалуй, это менее вероятно. Сколько там – метров семь, восемь?.. Сама по себе такая конструкция – дело копеечное, и привезти нетрудно, но в узкий лаз при входе с нею не пройти: там здоровенный валун лежит, прямой ход перекрывает, из-за него-то и пещеру с берега не разглядеть.

Не видна она, поэтому до сих пор и не загажена толпами туристов… А откуда он тут взялся, камушек?.. Да сверху упал, откуда ж ещё!.. Повезло, что не вплотную к дыре, а чуть поодаль, иначе ни самому Котику, ни его приятелю-краеведу об этом «храме» никогда не узнать.  Глыба старая, свалилась явно не год и не два назад, а где-нибудь в промежутке от революции до войны, когда мрамор тут рубить уже прекратили и ходить стало некому. 

Значит, шарик?.. Погоди-погоди… а если всё ещё проще?.. Берёшь телескопическое удилище, на кончик цепляешь кисточку или губку, макаешь в краску, выдвигаешь… Точно!.. Вот почему они, сердечки, такие корявые – попробуй-ка нарисуй ровненько, когда кисть на гибкой удочке ходуном ходит!.. Пришли они сюда вдвоём, место для картинки выбрали, а потом один светит, другой красит, раз-два, и готов алтарь… Вот и весь секрет, дружище Костя, твоего «храма»!

Сразу и при всех разоблачать нашего романтика, разумеется, нежелательно – как-нибудь позже, и без Катерины. Я, может быть, и лишён романтизма, но не до такой степени!.. Надо же, совсем жарко стало…»

Роман вернулся в пещеру, снял куртку и пристроил на корни рядом с Костиной штормовкой, а уже выходя услыхал, как хором пропищали телефоны в карманах висящих одёжек.

«Наверняка Олег уже на подъезде, сигналит, чтобы встречали. Он – юрист, следовательно, тоже в какой-то мере перфекционист… Во всяком случае, точность любит. Надо встречать.»

Он спорым шагом прошёл полосу каменистого пляжа, ещё раз подивился отсутствию птиц, поднялся к стоящим у обрыва автомобилям. Запыхался, остановился отдышаться. А где же Олег?.. Странно…

«Перфекционистом он меня обозвал, и поэзии во мне, видишь ли, ни на грош… Обидно?.. Отнюдь – подмечено верно, обижаться глупо. Правда, я бы скорее назвал человека моих жизненных правил педантом… Да, я педант, а возможно, и перфекционист, а разве это плохо?.. Да, люблю порядок во всём и точность считаю главнейшим достоинством специалиста, профессионала. А как без неё, точности, в моей работе?.. Если не соблюдать до мельчайших мелочей регламент лаборатории, как я получу нужные изотопы?.. А если мои коллеги-реакторщики начнут управлять нашими тысячемегаваттными агрегатами кое-как, то и новый Чернобыль не заставит себя долго ждать… Так что уж извини, дружище Костя, ты неправ. Согласен, без романтики заодно с поэзией в жизни скучно, но и без перфекционизма никак не обойтись. 

По-моему, и для Полины в её роддоме точность превыше всего, да и в любой больнице – в хирургии, кардиологии и так далее, всё держится на строгом соблюдении великого множества самых разных инструкций и правил. Но бог с ней, с медициной. Возьмём шире: вот, например, пилоты – перфекционисты или романтики?.. А диспетчеры, машинисты поездов и даже простые вагоновожатые?.. Бухгалтеры, программисты, строители?.. Им всем без точности – никак, согласен?..

Ну, и напоследок – театр, вместилище музыки, танца и вокала. Так ли уж достаточно там одной поэзии и романтики?.. Давай-ка представим, Костя, на минутку: главный режиссёр, дирижёр, хореограф позволяет музыкантам и актёрам играть как им вздумается, не добиваясь скрупулёзного следования его замыслу… Представил?.. Что; ждёт такой спектакль в итоге – аплодисменты или свист?.. То-то же.

А ведь и мы с Полей романтики не чужды, и наша первая встреча этой самой романтикой была набита под завязку.  Я тогда только-только кандидатский минимум осилил, а у неё – школьный выпускной.  Белая ночь, «Алые паруса»… Меня за каким-то чёртом к Медному всаднику потянуло, и она там с подружками тусовалась. Слово за слово, по набережной прошлись, до дома проводил, стихи ей читал, между прочим… вспоминал что-то через пень колоду, а она поправляла.

Тогда и телефонами даже не обменялись, а потом, посреди листопада, прохожу Инженерным сквером, и тут: «Здравствуйте, вы меня не узнаёте?..» Она, собственной персоной.  И к Новому году были мы уже мужем и женой.

Это – неромантично?.. Не знаю, не знаю… Детей растить – тоже занятие сугубо прагматичное, но признайся, Костя, положа руку на сердце: немножко завидно тебе, когда видишь наших Даньку да Саньку?..  Казалось бы, совсем недавно в пелёнках ползали, но время летит ракетой, и к Александре через полгода приплывут свои «Алые паруса», а Данила уже на втором курсе моего родного физтеха. Он, глупенький, хотел было в дизайнеры какие-то, пришлось малость надавить родительским авторитетом… зато теперь будет у парня нормальная мужская профессия. 

Что ж, раз ты, дружок-романтик, надумал свою помолвку в подземелье отметить – так и быть, поможем, чем можем. Шампанским, к примеру... Но где же Олег?.. Пора бы ему уже и подъезжать…»

В эти минуты Олег, в отличие от Романа прочитавший переданное всем-всем-всем абонентам мобильной связи сообщение и услыхавший его по радио, разворачивал машину и пытался выбраться из мгновенно образовавшейся пробки на выезде из города. «Без паники, без паники… – сквозь зубы бормотал адвокат, успокаивая то ли жену, то ли себя самого, – Сейчас, сейчас…  Заскочим домой, заберём Вовку, маму, и спрячемся… Я знаю, куда нам надо… Сейчас… Без паники… без паники…» Он никому не звонил и никаких эсэмэсок не отправлял – не до того. Но человек на берегу этого знать не мог.

Роман постоял, прислушался. Нет, мотора не слышно. Странно… А может, они с Ритой передумали ехать?

При виде хозяина оставленный в джипе за сторожа Дон снова повёл себя необычно: залаял, заметался, а едва дверца открылась – выскочил, вытаращенными глазами поглядел куда-то за спину человека, заскулил… и помчался в лес.

– Дон, стоять!.. Дон, ко мне!.. Дон!..  Дон!!.. Ни хрена ж себе…

Он ещё раз окликнул убегающего пса, понимая: явно происходит что-то неладное. «Взбесился, что ли?.. Чертовщина какая-то!..»

И, по собачьему примеру, взглянул туда, откуда приехал два часа назад. Над городом в это время полагалось расцветать закатному зареву, но увидел он не закат, а некий противоестественный восход: вместо тускло-багрового северного светила там на его глазах взошло другое солнце, в сотни раз больше и не красное, а бело-голубое.

Удивиться человек не успел: в то же мгновение он ослеп, а в следующее – умер.

Его тело не упало на землю. Оно, как и всё вокруг – деревья, кусты и машины, собака и трава, мох и лишайник на камнях – вспыхнуло, сгорая в термоядерном пламени. Несколько секунд спустя подоспела взрывная волна, круша и сминая всё на своём пути. Затрещали, падая, вековые сосны, с грохотом обрушились вершины скал.

Огромное озеро, словно в испуге, отхлынуло от берега – в самых глубоких местах на сотню метров, в мелких – на милю, каменистое дно обнажилось, как не бывало никогда, даже в эпоху ледников и всемирного потопа. Но вскоре вода устремилась назад и, снова впервые в истории, здесь возникла гигантская волна, подобная океанским цунами. Многометровая водяная масса налетела на берег, довершая разрушительную работу взрыва, отбежала назад, ударила ещё и ещё… 

Чудовищный ураган продлится недолго, а затем на опустошённой земле наступит мёртвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающего леса.


Глава пятая   

Иси

Обитатель суши с изумлением поглядел на возникшего из морской пены прямо у его ног огромного тильса, отскочил и воззвал:

– Ми;-и-ха!!.. Сынок, иди сюда!.. Скорей, Ми;ха!

Из всей фразы подползающему Иси-ё-Итти удалось расслышать лишь наиболее высокие – длинные «и» и «с». К сожалению, крик на время приглушил все исходившие из маленькой, нелепо-круглой головы импульсы, за исключением страха.

Тем не менее теперь сомнений не осталось: этот организм, на первый взгляд не производивший впечатления разумного, всё-таки обладает если не развитым мозгом, то по крайней мере способностью к общению на расстоянии, наподобие птиц и дельфинов. Только зачем же так громко?.. Ведь собеседник – здесь, в двух шагах… По-видимому, он боится и предупреждает: «Не подходи!»

Морской житель остановился, чтобы не пугать кричавшего ещё сильнее, и произнёс как можно убедительнее:      

– Понимаю, тебе, наверное, будет трудно сразу запомнить моё имя, но другого у меня, понимаешь ли, нет. Так назвала меня мама, так звали мои сородичи. А ты можешь называть просто И;си, я не обижусь.

Волосатый больше не пятился и убегать, по-видимому, передумал: импульсы страха ослабели, их сменило любопытство и что-то ещё, неоформленное и трудноуловимое – некий своеобразный интерес… или желание познакомиться поближе?

Стоя, подобно цапле или фламинго, на двух длинных задних конечностях и тоже по-птичьи взмахивая короткими передними, житель суши разглядывал морского пришельца, слушал издаваемые им свист и щелчки, но, похоже, ничего не понимал.

Впрочем, агрессии в его мозговых флюидах тоже не ощущалось. Интерес и надежда получить пользу от знакомства – вот самые сильные оттенки мыслей… хотя и страх полностью не исчез – по-видимому, причиной тому острые зубы тильса в опасной близости от ног.   

«Неужели его мозг не воспринимает СИГНАЛЫ?.. Неужели он, несмотря на владение подобием речи, всё же настолько примитивен, что не способен уловить их?.. Тогда выходит, все старания напрасны и столько времени – почти три сезонных кольца – затрачено впустую!.. Но, может быть, ещё не всё потеряно?.. Может, сухопутному нужно дать немного времени, его мыслительный аппарат адаптируется, и что-то он всё-таки поймёт?..»

Надо попробовать, решил Иси. Просто говорить с длинноногим, рассказывать или расспрашивать о чём-либо бесполезно: судя по размеру головы, помещённый в ней разум недостаточно развит. Но есть путь более универсальный, за многие века отточенный до совершенства. Тильс настроился, опробовал СИГНАЛ несколькими простыми нотами и начал.

После первых же мысленных аккордов стало ясно: дикарь что-то понимает. Его рот закрылся, глаза, напротив, расширились, он перестал взмахивать передними конечностями и уселся на ближайший крупный камень, больше не крича и не пытаясь убежать.

Иси пел, как не пел до того ни разу. В увертюре рассказал о красоте моря на рассвете, главная тема повествовала о зарождении и развитии народа тильсов, о трудностях жизни в морских глубинах, о страхе, пережитом в ДЕНЬ МНОГИХ СОЛНЦ. Завершить симфонию он собирался песнью дружбы, понимания и взаимного доверия, а коду посвятить теме сотрудничества и всеобщего торжества разума.

 Дикарь слушал и глядел на певца, не шевелясь. Лишь один раз его внимание ненадолго отвлекло такое же мохнатое создание, но значительно меньших размеров.

– Ты звал меня, Костя? – подбежав вплотную, обратилось маленькое существо к большому, – Ой, кто это?.. Оно тебя не съест?.. А что это шипит и свистит?.. Оно?

– Это неважно, – тихо ответил большой, – Давай-ка, по-быстрому принеси мне одну вещь. Она лежит у входа, где дрова.

– Какую вещь?..

– Ты её называешь «Куя;к».

– Нет, это ты так говоришь, а мне Полина запрещает.

– Не слушай Полину. Давай-давай, неси.

– Ты собираешься разводить огонь?

– Миха, не задавай лишних вопросов. Бегом, в темпе!

– Но куяк же очень тяжёлый!.. Может, пусть его принесут Полина или Катька?

– Только баб нам не хватало!.. Нечего им тут делать. Вперёд!

На время разговора Иси приостановил исполнение, а после ухода маленького дикаря снова настроился и продолжил, заодно ещё раз прозондировав мозг волосатого. Страха там не осталось, теперь импульсы выдавали нетерпение и желание скорее познакомиться поближе. Промелькнул и набор неясных тильсу выражений: «башмачки для Золушек», «сальный светильник», «шашлычок», а отчётливее всех звучало слово «барабан»…

«Наверное, все эти понятия свойственны исключительно жителям суши, – решил Иси-ё-Итти, – Надо будет обязательно расспросить его, что; всё это означает – если не сегодня, то в ближайшие дни ... Ага, а ведь есть и кое-что понятное!.. Этот «барабан», похоже, представляет собой некий музыкальный инструмент!.. Наверняка примитивный, как и все его мысли, но всё же, всё же… Неужели мне наконец удалось найти кого-то, способного не только к восприятию, но и к исполнению музыки?.. Это было бы просто превосходно, тогда мы сможем вместе проводить время за пением и музыкальными упражнениями, а в дальнейшем я научу его и его дитя моему языку, передам им все мои знания и опыт… И тогда моя жизнь… да что моя – жизнь всего моего народа будет прожита не зря. Какое счастье!..»   


Глава шестая   

Катя

За прошедшие годы Мишка и Кира сильно переменились. Больше, конечно, девочка. Выросли оба, но она к тому же начала оформляться, обещая вскоре из угловатого подростка стать девушкой со всеми полагающимися внешними атрибутами.

А Мишка рос как-то по-другому – словно, минуя остаток детства и юность, из ребёнка сразу становился мужчиной, и главная заслуга в этом, несомненно, Котика. Он с первых дней начал воспитывать… нет, пожалуй, это не то слово… скорее «натаскивать» малыша, как натаскивают щенка охотничьей собаки. Если брал с собой в лодку, то учил грести, если на рыбалку – ловить, за дровами – рубить… и так во всём.

Первой сделанной им для мальчика игрушкой стала рогатка, и не для развлечения, а для охоты на птиц. Далее был уже самострел, потом появились нунча;ки. И первую крысу Миха убил, когда ему едва исполнилось семь лет.

Серые твари подкрались к нашей стоянке ночью. Мы в очередной раз сменили место жительства, продвинувшись юго-западнее ещё на недельный переход, примерно на сотню вёрст. Пока не отыскалось подходящей пещеры, прибежищем служила импровизированная хижина, сооружённая в расщелине прибрежной скалы. Костя, Полина и Кира спали, я следила за костром, а Миха – так с самого знакомства звал его Котик, примостился рядом.

Я их и не заметила, а три хвостатые воровки учуяли рыбу и вознамерились сожрать или утащить еду, достававшуюся нам ой как непросто. Это сейчас у нас есть «корра;лес» – стационарные каменные ловушки, каждый прилив-отлив приносящие приличный улов. Костя с Мишкой выкладывают там приманку – рыбьи головы и потроха, червей, насекомых, а перед очередным отливом загораживают выходы решётками, сплетёнными мною и Полиной из прутьев и тростника. Вода уходит, рыбка и крабы остаются, и они с острогами ходят по мелководью, выбирая покрупнее.  А тогда каждую рыбку приходилось ловить часами.

Огонёк потрескивал, народ похрапывал, я клевала носом и могла в два счёта проспать воровской визит. И вдруг – хрясть, шлёп, хрясть, шлёп!.. Я вскинулась… Мишка вертит в руке свои палочки, озирается и рычит, как волчонок, а в двух шагах бьётся в агонии окровавленная крыса. Ох, ну и лицо, ну и взгляд были у нашего малыша!..  Я вскрикнула, подскочил Котик, оглядел поле боя.

– Молодец, сынок!.. Молодец!.. Та;к их, гадов. Пусть знают, кто в доме хозяин! – он обнял маленького охотника за плечи и шепнул уже мне, чуть слышно: – Отомстил, отомстил за папку с мамкой…

С тех пор Котик стал называть мальчика ещё и «сынком». Между прочим, ту крысу он мигом пустил в дело – добил, освежевал и зажарил.  А крысиным сердцем отдельно угостил Миху, обставив церемонию как «посвящение в охотники».


А почему он, собственно, «Миха»?..  Об этом надо бы отдельно, и начинать лучше снова почти с самого начала.

Так уж вышло, что я слаба здоровьем, и эта моя слабость, наверное, помогла мне сохранить разум, одновременно едва не лишив жизни. В последний нормальный четверг я уже утром почувствовала такую же боль в горле, как в проклятом феврале, когда сломала мою несчастную ножку. И снова, как тогда, моей судьбой распорядилась мама.

Тогда она отправила меня в больницу, где горло вылечили, а перелома не заметили, и в результате сломалась моя балетная судьба. А в этот раз мама про горло не поверила, заставила поехать в проклятую пещеру, и результат вышел гораздо худшим: сломалось всё остальное – я жива, хоть и не хочу этой жизни, а её больше нет.

Первые часы новой, ненормальной жизни выпали из моей памяти напрочь. Сохранились какие-то несвязные обрывки, как если бы зеркало сначала разбили, а потом ещё и потоптались по осколкам – попробуй, собери, склей так, чтоб увидеть цельное отражение… Не выйдет, ни фига в нём не увидишь, сколько ни всматривайся.

Мои осколки выглядят примерно такими.

Первый: я бегу к выходу из пещеры, где что-то грохочет, налетаю на Полину, падаю и врезаюсь в Котика, он хватает меня и держит, а я рвусь, кричу, мы с ним валимся на пол, он роняет фонарь, свет гаснет…

Второй: Полина стоит на коленях перед каменным завалом, зовёт: «Рома!.. Рома-а-а!», а оттуда, из-за камней, идёт дым и бьют водяные струи… А почему я всё это вижу?.. Потому что Котик светит своим телефоном, вот почему…

Третий, самый большой: он нагнулся над Полиной, тащит её за руку и орёт: «Назад, назад, скорее назад!.. Скорее, здесь быть нельзя, здесь радиация!..» «Какая радиация?! – кричит она в ответ, – Ты что, с ума сошёл?.. Это просто обвал, сейчас Рома придёт и откопает нас!.. Рома-а!..» «Никто нас не откопает! – ещё громче орёт Котик, – Это война!!.. Вот эсэмэска, из Эмчеэ;с, видишь?.. На, читай: «Угроза атомного нападения, немедленно пройдите в ближайшее убежище!..» Поняла?.. Атомного!.. Хватаем шмотки и бегом отсюда, если не хотите сдохнуть через полчаса!..»  «А Рома?.. – вырываясь, кричит Полина, – А город?.. А мои дети?!..» «Уходим, кому сказано!! – и Костя наотмашь бьёт её по лицу, раз, другой, – Пошли, бегом!»

Она смолкает, послушно берёт из его рук сумку с провизией, я подхватываю какой-то свёрток, и мы наощупь плетёмся в дальнюю пещеру. На полпути нас догоняет навьюченный Котик с факелом, Полина останавливается и теперь уже тихо спрашивает: «А что с Ромой? Где он?» «Я не знаю, где Рома, – так же тихо отвечает Котик, – Но, раз даже сюда дошёл дым и волна из озера, то всему наверху, скорее всего, уже пипец… Надо отсидеться там, поглубже, дня три хотя бы, а потом вылезем и посмотрим, что с Ромой…» И Полина молча проходит оставшиеся метры до «храма», а там валится на мраморный пол и воет, как брошенная собака.

Четвёртый: мы покорно, как подневольные рабыни, тягаем вещи, а он нами командует и подгоняет. «По какому, спрашивается, праву?! – возмущаюсь я, – Тоже мне, начальник нашёлся – расхаживает с фонариком и покрикивает: это клади вон там, это туда, это сюда… Пещера же большая, покидали бы как придётся, и всё!..» Мне никто не отвечает, а я бормочу, болтаю непрерывно, чтобы не думать о том, во что мне не верится – о войне, о каком-то нападении, о радиации, о Костиных словах «всему наверху пипец». «Если всё это правда, то получается, мамы, папы и бабушки уже нет на свете?..» – думаю я, гоню эту мысль подальше, и моё слабое горло болит всё сильнее.

Больше ничего не помню, только противную горечь водки во рту, а после – уже новая жизнь, я просыпаюсь в кромешной тьме на твёрдом каменном полу, меня всю колотит, очень болит горло, справа кто-то громко храпит, а слева кто-то плачет. Жутко, до рези в животе, хочется в туалет, а я не знаю, где и как всё это сделать, ведь я – дитя городское, я не могу даже представить себе существование без ванной с горячей водой, газовой плиты, холодильника, телевизора, микроволновки и множества других незаметных, но таких необходимых вещей!..

В конце концов я не выдерживаю, осмеливаюсь тихонько дотронуться до Полины и спросить, как мне быть. И она прекращает плакать, тяжело вздыхает и, подсвечивая зажигалкой, молча ведёт меня в дальний угол «храма», где обнаруживается ямка в мраморном полу и где мне нужно будет сделать мои дела. И я долго не могу ничего делать при ней, а она терпеливо ждёт, а потом отводит меня обратно и снова плачет.

Она сильная. Да, она плакала тогда, а я – нет. Теперь-то мне ясно: она плакала не от слабости, а от понимания непоправимости всего случившегося, а я не плакала сначала не от силы, а из-за нежелания во всё это поверить, а потом и заплакала бы, да не смогла – сознание милосердно покинуло мою слабую головушку. А когда Котик вернулся из своей разведки, привёз наше «молодое пополнение» и рассказал о городе, где больше нет жизни и где невозможно дышать от запаха смерти, я устроила истерику и рыдала в три ручья, а она не проронила ни слезинки. Она сильная, самая сильная из нас, и самая умная, и самая добрая, а я её ненавидела целых полчаса, но это тоже отдельная история.


Новая жизнь началась без меня. То есть я, конечно, присутствовала, находилась там, в огромной тёмной пещере, но ничегошеньки не помню, потому что после похода в ямку вместо туалета не заснула, а потеряла сознание и пришла в себя очень нескоро. Мне следовало умереть тогда, и я уже фактически умерла, моя душа вышла из тела и трое суток проплавала в темноте и холоде, между мрамором пола и мрамором свода, не находя выхода. Не было там никакого колодца – вот почему она, моя душа, передумала и вернулась.

 Значит, виноваты древние рубщики белого камня, не пробившие дыру наверх?..  Или мои невольные товарищи по несчастью, не позволившие мне умереть окончательно?..

Когда Котик проснулся, раскочегарил Ромкин примус и вскипятил чайник, на приглашение к завтраку отозвалась одна Полина, а я лежала бревном, сопела в две дырочки и ни на что не реагировала. Они сначала ничего не поняли и решили дать мне хорошенько выспаться: ведь сон, как известно – вещь весьма полезная. Во сне человек обновляется, сон как бы излечивает все людские недуги, в том числе душевные переживания, и поэтому двое сильных людей приняли начало смерти одного слабого за начало исцеления.

Лишь через несколько часов Полина догадалась, в чём дело – она всё-таки врач. Горела я натурально. Термометра у нас не оказалось, даже сверхзапасливый Роман о нём не подумал, мой жар определяли на ощупь, и по этому поводу Котик позже говорил: «От твоего лба можно было прикуривать, жаль, сигарет у нас к тому времени не осталось – на спичках бы сэкономили!»

Кое-какие лекарства в рюкзаке у того же Ромы нашлись, в том числе таблетки аспирина, но, чтоб таблетка подействовала, её надо проглотить, а с этим возникла проблема: глотать я не могла ничего, даже воды. Мою глотку напрочь перекрыло болезненной опухолью, а рот не открывался.

И всё-таки они раз за разом силой разжимали мне челюсти, вливали тёплую солёную воду, заставляли полоскать, а на распухшую шею наложили водочный компресс. Больницы с уколами антибиотиков и хирургов со скальпелями на этот раз не было, и три дня всё шло к печальному… а может, наоборот, счастливому?.. для меня финалу. Однажды моя душа, летая под потолком пещеры в поисках выхода, услыхала чей-то диалог. Над бесчувственным телом разговаривали двое.

– Помрёт моя Катька? – спросил мужчина.

– Пятьдесят на пятьдесят, – ответила женщина, –. Если прорвёт наружу – выживет, если в средостение – будешь долбить склеп своей Катьке.

– Задолбаешься тут долбить… А в средостение – это куда?

– Долго объяснять. Вот, – ему показали пальцем, – Понял?

– Хреново…

– Да уж, хорошего мало.

– А проколоть нельзя?.. Или разрезать там… А?.. Ты же у нас доктор или как?

– Я, вообще-то, гинеколог, да и чем резать прикажешь?.. Твоим перочинным ножичком или Ромкиным тесаком?

– Что ж нам с ней делать?

– Ничего.

– Я так не могу – ничего!

– Тогда молись!

Не знаю, молился он или нет, только на пятый день моё горло решило сжалиться надо мной и выплюнуло, как мне показалось, противную тёплую жабу – комок гноя с кровью. Душа, так и не нашедшая выхода, вернулась, я осталась жива, пришла в сознание и попросила чаю. С малиновым вареньем.

Как же они смеялись тогда!.. По-моему, такого их смеха я больше никогда и не слышала. Костя снова зажёг примус (корни уже кончились, а бензин ещё оставался), вылил в чайник последнюю воду и сказал: «Нет, солнышко, варенья не обещаю. Со сгущёнкой будешь?» «Я не люблю сгущёнку!» – капризно просипела ожившая, о чём впоследствии горько пожалела: сгущёнки у нас была всего одна баночка, и мне её уже не предлагали – нашлись желающие и без меня.

После чаепития слаба;чку укрыли всеми одеялами и оставили выздоравливать, а сильные отправились спасать её и нас всех – без воды ведь не прожить никому, ни слабому, ни сильному. Казалось бы, до озера, где воды хоть залейся, всего-то три десятка шагов, но оно было навроде пресловутого локтя – близок, а не укусишь… Я лежала, засыпала, просыпалась и слушала, как что-то стучит и звякает, как кто-то рычит и ругается, я бессовестно допила весь остывший чай с сахаром вместо варенья, а они работали без отдыха два дня – рыли, долбили, разгребали и таскали тяжёлые камни… Они справились, пробились и спасли меня ещё раз.      

– Поздравляю! – сказал Котик, входя в «храм» с ведром воды, – Мы больше не в тюрьме. Вот, можешь искупаться. Только она холодная, зато много.

– А тёплой нет? – нахально спросила я.

– С тёплой пока напряжёнка – дровишек маловато.

– Маловато?.. Там же целый лес!

– Был там лес, да весь исчез. Вставай, вылезешь – сама увидишь.

– А где Полина?

– К Ромке пошла.

– К кому?

– Ну, то есть… На обрыв, короче, где машины стоят… то есть стояли… Ладно, проехали.

– Почему ты говоришь – стояли машины?.. Они теперь что – лежат?.. Сломались?.. И Рома там, возле них?.. Он всё-таки умер?..

– Не стоят и не лежат, а куда подевались – бог их знает. Или чёрт. Может, в озеро улетели, может, на небеса. И Ромка с ними. Сходи, погляди, а найдёшь дров – принеси.

«Горе от ума» – это про меня, точнее, про них, умных и при памяти.  Двое умных поверили в беду, всё понимали с самого начала и горевали, по возможности скрывая свои переживания друг от друга и от меня. А я, глупая и временно беспамятная, не хотела горевать, как не хотела и верить ни в атомный взрыв, ни в войну.  Но к тому, что Романа уже нет в живых, я отчасти была готова. Будь иначе, он обязательно дал бы о себе знать – стучал по камням, свистел или кричал, разбирал завал, ещё как-нибудь… И не зря же так безутешно плакала Полина!.. А больше всего меня потрясли Костины слова об исчезновении машин: они казались мне надёжными, прочными и чуть ли не вечными, как дома на колёсах. Городские микролитражки, как у папы и Олега – те, конечно, могли перевернуться и тому подобное, а эти большущие внедорожники… Как это – подевались бог знает куда?.. 

Я встала, умылась, вылезла и сразу же убедилась: сказка про Илью-Муромца, пролежавшего тридцать лет и три года, а потом с ходу начавшего крушить врагов тяжёлой булавой – наглая ложь без малейшего намёка. Пройдя всего-то несколько метров, мне приходилось останавливаться, переводить дух и унимать дрожь в коленках. И без того непростую ходьбу по камням затрудняли свежие осыпи, поэтому на обрыв, куда мы подкатили, казалось, вечность назад, я вскарабкалась едва живой. Взобралась, взглянула и сама увидела: не было там ничего – ни машин, ни деревьев, ни кустов. От большого, красивого леса остались только торчащие кое-где среди золы острые чёрные пни, а от машин – вообще ничего.

Дров я не нашла, зато увидела птиц и нашла Полину. Две чайки летали над озером, то и дело выхватывая из воды серебристых рыбёшек, а она, по-моему, молилась.  Чем ещё может заниматься стоящий на коленях человек, как не обращением к Богу?.. Но нет, это была не молитва – подойдя ближе, я расслышала тихие слова: «Шампанское… – горестно шептала она, – Шампанское…  Как же ты мог забыть его, лопух… Эх, Рома, Рома… Шампанское…»

Только после её слов до меня наконец дошло: раз Рома бесследно исчез и даже машины сгорели дотла, значит, случилось что-то по-настоящему страшное. Это действительно война, и над озером в самом деле взорвалась атомная бомба, а поскольку по озеру стрелять глупо, следовательно, это – промах, кто-то хотел уничтожить Город, но промазал или сработала наша оборона, и ракета попала сюда, за пятьдесят с лишним километров от цели. Это промах, вне всякого сомнения, и поэтому сам Город, мой родной любимый город, остался невредим… или пострадал совсем немножко!.. А отсюда надо бежать, бежать как можно скорее и дальше.  Куда бежать?.. Лучше всего – домой, к маме. Как бежать?.. Ногами я точно не добегу и не дойду…  И я побежала к Булкину. Ну, побежала – это слишком сильно, скорее поволоклась, стараясь беречь ноги.

Он рубил дрова – хвалёной Роминой «секирой» превращал в щепки толстый обугленный пень и не услыхал моего приближения.

– Костя, я хочу домой! – крикнула я прямо ему в ухо, подойдя вплотную.

– Что-о?! – изумился Котик, – Куда?

– Отвези меня домой, в город!.. Сейчас же!

– И как ты себе это представляешь?

– Неужели не ясно?.. Твоя байдарка – она же двухместная, нет?

– Ну и что?

– А то!.. Ты впереди, я сзади… или наоборот, сели и поехали… Ты же говорил, что сможешь хоть до Байкала доплыть!

– А я? – спокойно спросила неслышно подошедшая Полина, – Меня ты предлагаешь бросить здесь?.. И что ты собираешься делать там, в городе?

– А тебя и вещи можно тащить на буксире, в вашей резиновой лодочке!.. Или пусть он отвезёт сначала меня, а потом вернётся за тобой… Костинька, миленький, ты же можешь, по реке… Мне только до Рыбацкого, а там я уже сама, на трамвае или как…

Котик молчал, глядя на нас круглыми, как у настоящего кота, глазами, а Полина взяла меня за руку и потянула в пещеру.

– Пошли, поговорим, – коротко бросила она ошарашенному дровосеку.

Он безропотно подчинился, и мне стало ясно: в нашем маленьком коллективе сменился начальник. Наступил матриархат, власть перешла к женщине.

Совещались недолго. Моё предложение быстренько развезти нас по дамам, начав с меня, даже не рассматривалось, а догадку о возможной ошибке супостата, вместо города разбомбившего озеро, сочли заслуживающей внимания. Ехать сразу всей компанией они не захотели, для начала было решено произвести разведку.

– Значит, так, – завершила форум новая начальница, – Завтра с самого утра ты, Костя, сплаваешь туда налегке, посмотришь, что и как. Часов за пять-шесть обернёшься?

– Это вряд ли – обратно идти против течения… Скорее за семь-восемь, и то если русло не завалило… Короче, там будет видно.

– Постарайся управиться до темноты. Вернёшься, расскажешь, и будем решать.  Если она права и хотя бы часть города уцелела – есть Бог на свете, – Полина перекрестилась, – Ох, как бы я этого хотела… В любом случае там наверняка много пострадавших, и нам действительно надо возвращаться. В первую очередь мне.

Я обиделась: интересно получается – идея моя, а первая очередь ехать домой – её?

– Почему это тебе первой?.. А мне что – одной тут сидеть, ждать у моря погоды?

– Помолчи!  – отмахнулся Котик, – Она – врач, военнообязанная, у неё там дети, а ты… – тут он увидел моё лицо, – А тебе и в самом деле завтра со мной лучше не ездить: во-первых, одному мне будет гораздо легче, а во-вторых, на воде холодно, а ты только что болела, не дай боже опять простудишься… и тебе надо набираться силёнок… да не бойся ты, Кать, я тебя не брошу, клянусь.

– Это завтра, – игнорируя мои страдания, велела Полина Булкину, – А сегодня, пока не стемнело, наруби побольше дров. Потом соберёшь байдарку, поешь и – спать. 

И снова мною командовали, как рабыней, а у меня не возникало ни малейшего протеста – послушно делала, что приказано. Так беспрекословно я подчинялась только маме, да ещё своим педагогам-хореографам.

Котик рубил пни, тягал ко входу, там колол на поленья, мы вносили их в «прихожую», складывали… Час спустя я буквально валилась с ног от усталости, но отдыха никому давали, пока серый день не сменился чёрно-серой ночью. И тогда рабыня во мне наконец взбунтовалась.

– Крупу надо экономить, – распорядилась Полина, когда в казане закипела вода, – Сегодня сварим картошки: тебе две, нам по одной хватит.  Кому мало – доберёт чаем.

Мужчина, у которого бесцеремонно отобрали власть, со вздохом кивнул, а восставшая рабыня не смолчала.

– Я не хочу картошки!.. Хочу омлета!

Восстание осталось незамеченным. Оставив мой слабый бунт без малейшего внимания, сильная женщина продолжала подчинять мужчину.

–  А ещё с утра накачаешь мне Ромкину лодку, со спиннингом обращаться я умею. Ты говорил, здесь хороший клёв, вот и посмотрим… если не врёшь, на обед и ужин будет уха. Консервы оставим про запас.

Одна-единственная варёная картошина и чай с кусочком хлеба… Тогда я думала – более скудной трапезы и вообразить невозможно!.. Как же я ошибалась…


Мне не спалось – я, что называется, накрутила себя желанием, чтобы эта последняя ночь в пещере поскорее закончилась, а с нею кончатся и все неприятности. Котик в темпе вальса сгоняет туда-сюда, вернётся и радостно скажет нам: «Всё в порядке, плывём домой!» А ещё лучше – он приедет оттуда на большой машине, заберёт нас, вместе с ним ко мне приедут моя мама или папа, к Полине – её Данила с Сашенькой, все живые и здоровые, и всё-всё пойдёт как раньше.

Слушая Костин храп и тихое дыхание Полины, я считала до тысячи и больше, вставала, выходила на берег, удивлялась странному безветрию и подолгу смотрела на восток, в темноту над озером.  Где-то там скоро должно было взойти солнце. Мне казалось: вот-вот подует ветерок, мгла рассеется, небо из серого станет синим, из-за горизонта появится краешек оранжевого диска, и нормальная жизнь вернётся. Я ждала, торопила рассвет, ещё не зная: синего неба и солнца мы не увидим до весны, а нормальная жизнь не вернётся уже никогда. Ветра всё не было, рассвет не наступал, холод пробирал до костей, приходилось снова и снова возвращаться под одеяло и пытаться уснуть.

Однажды это удалось, и мне приснилась музыка.  Такие сны я часто видела раньше, когда ещё не сломала ногу заодно с балетной карьерой, но в последние месяцы, после Ритиной психотерапии – ни разу. Вера Семёновна, мой педагог, предпочитала классиков, и мне снились Чайковский, Адан, Делиб… я танцевала, а волшебные, праздничные звуки словно сами, без помощи ног, поднимали меня над сценой всё выше и выше.

Здесь, в подземелье, музыка моего сна доносилась откуда-то издалека и была другой – в ней не чувствовалось чёткого ритма, она тянулась как чей-то плач, печальный и безнадёжный. Кто-то невидимый исполнял мрачный реквием, кто-то другой настаивал, чтобы я танцевала под него, но это было очень трудно, я никак не могла уловить такт, подобрать нужные движения и закричала: «Нет, не надо!.. Пусть играет что-нибудь другое!» Крика не получилось – вместо этого я проснулась, а ни Котика, ни Полины рядом уже не было. Они пожалели будить меня, и разведчик уплыл, а мне так хотелось ещё раз попросить его обязательно сходить к моему дому, передать привет маме!.. 

Наступивший день оказался таким же безветренным, тускло-серым, как и прошедший. Очень хотелось плакать – от грустной ночной музыки, от невозвратности танцевального полёта, от голода, от тревоги за маму, от исчезновения Ромы… Заплакать мне не дала Полина. Она, в отличие от меня, выглядела свежей, и впервые я не увидела на её лице следов ночных слёз. Такое поведение показалось мне чуть ли не кощунственным: у неё пропал и, скорее всего, умер муж, с детьми может случиться что угодно, а она бодрится как ни в чём не бывало!..

– С добрым утром!.. – улыбнулась она, оторвавшись от коробки с рыболовными снастями, – Как спалось?.. Как горлышко, не болит?

– Спасибо, всё нормально, – невежливо буркнула я в ответ, – Только какое же оно доброе, это утро? 

– Раз мы живы – уже доброе. Покажи-ка свою причёску…

– Зачем?

– Покажи-покажи… – она бесцеремонно подёргала меня за волосы, оглядела выдранный почему-то без боли клок и вздохнула, – Всё понятно. Тошнит, голова кружится и устаёшь быстро?

– Ну да, а что?

– Садись.

Полина уступила мне Ромкин складной походный стульчик, вооружилась его же рыбацкими ножницами и, не успела я понять, что происходит, как от моей пышной гривы остался жалкий кривобокий «пи;кси-ёжик»!.. Я задохнулась от возмущения.

– Ты что натворила?!

– Так будет лучше, поверь мне. Вставай, теперь твоя очередь, режь мои.

– Резать?

– Давай-давай, режь, и покороче. Не жалей, и за свои не переживай – всё равно вылезут.

– С какой стати?

– С такой же, с какой тебя тошнит, и меня, кстати, тоже. У нас, Катюша, лучевая болезнь. Понятно?

– Кака;я болезнь?! –  я затряслась и выронила ножницы, – Лучевая?!

– Да-да, она самая. Костя был прав – если б сразу не ушли поглубже, некому было бы уже стричь ни тебя, ни меня… Надеюсь, нетяжёлая, иначе нам осталось недельки две, не больше. Кровь из зубов не идёт?

– Н-нет… кажется… А должна?

– У меня тоже нет. Это хорошо. Подсоби-ка мне с лодкой – снесём на воду, я и так уже зорьку пропустила.

– А меня возьмёшь?

– Ты что – умеешь ловить?

– Нет, но я бы тебе как-нибудь помогала, – честно говоря, мне не очень хотелось в лодку, но оставаться в холодной тёмной пещере или торчать на берегу, слушая тоскливые вопли чаек – ещё меньше, – Просто одной тут как-то…

– Тогда нечего тебе там делать. А чтоб не скучала – лучше щепочек помельче настругай, на растопку.

Насчёт клёва Котик не обманул: Полине удалось поймать несколько рыбин. Она занялась очагом, а мне поручила, по её выражению, работу по специальности – «первичную обработку сырья». Чистить холодную скользкую рыбу перочинным ножом – занятие не из самых простых, зато время при этом летит быстро. А самую крупную щуку у меня из-под носу стащила наглая чайка – спикировала прямо к ведру, цап, хлоп-хлоп крыльями, и улетела.  Я испугалась, порезала палец и от злости чуть не заплакала. И снова меня утешала Полина: обнимала, гладила по облезлой голове, дула на ранку, прижигала йодом и перевязывала… Она – сильная, а я – увы…

Да, я слабая, и всё-таки у меня оставались надежда и вера. Не знаю, как Полина и Костя, а я вопреки всему надеялась и верила: с городом, мамой, папой и бабушкой ничего страшного не случилось. Вот не случилось, и всё тут!..  Пусть не стало Романа, пусть сгорели машины и лес, пусть нет интернета и связи ни с кем из родных и друзей, пусть кто-то прислал сообщение о войне, пусть даже здесь, на озере, в самом деле был атомный взрыв, и всё-таки, всё-таки… Поэтому я не плакала, а очень хотела поскорее вернуться домой, где, казалось мне, всё будет прежним, таким же, как было неделю назад.


Глава седьмая

Катя и Полина

– Уж полночь близится, а Германа всё нет…

Точного времени суток мы не знали: батареи смартфонов давно разрядились, а свой водостойкий механический хронометр Костя носил не снимая. До полуночи было ещё далековато, но серый день кончился, истекли отпущенные на разведку часы, сварилась и успела остыть уха, остывала жареная рыба, а байдарочника – не видать. С наступлением ночи Полина разожгла костёр у входа в пещеру, как некое подобие маяка, и, вглядываясь в темноту над озером, задумчиво процитировала «Пиковую даму».

– А по-моему, лучше развести огонь на обрыве, – предложила я, – Он же может приехать и на машине, правда?

Она не ответила – или не удостоила вниманием очередную бредятину ничего не понимающей в жизни дурочки, или просто не успела. Наш разведчик появился на сцене с максимальным эффектом, словно специально дожидался подходящего момента: не слышалось ни плеска вёсел, ни шагов, и тут они внезапно возникли из темноты, как трое чёртиков из табакерки. Да, не ОН, а ОНИ: одной рукой Котик вёл мальчика лет пяти-шести с забинтованными ладошками, а другой – худенькую девочку постарше. 

 – Принимай пополнение, – буднично сказал он Полине, – Это всё, что осталось.

– Всё-о? – недоверчиво протянула она, переведя взгляд с Кости на девочку и обратно, – Как это – всё?

– Вот так. Всё. Больше там никого и ничего нет.

– Точно?

– Точно.

Подтверждая его слова, девочка несколько раз кивнула, шагнула к Полине, обняла её и заплакала. А мальчик не плакал – стоял, молчал и глядел на огонь странно-неподвижными, будто нарисованными глазами. И Костины глаза, обычно весёлые или ироничные, сейчас казались мёртвыми. Пустыми они были, Костины глаза, и лицо у него было пустое, неживое.

Не слова «никого больше нет», а это лицо и эти глаза заставили меня наконец поверить во всё – в войну, в смерть, в радиацию. Я неделю держалась и не плакала, пряталась за надеждой, а когда её у меня отняли, не выдержала, вылила разом весь недельный запас солёной водички.

– А-а-а!!  – захрипел на всё озеро мой треснутый контрабас, – А мама?!.. А бабушка?!.. А мой дом?!..

От горькой обиды на весь белый свет и почему-то на Котика ревущая дурочка кинулась в пещеру и забилась в уголок тёмного «храма». Там он её и нашёл.  Она истекала слезами и уже не ревела, а только молилась по-своему: не зная ни одной молитвы, шептала куда-то наверх: «Боже, не надо!», «Господи Боже, прошу тебя, не надо!.. Боже, пожалуйста, пусть всё будет как раньше!..»

До чего же глупой дурочкой я была!.. Ну какой смысл молиться тому, в кого не веришь?.. Разве способен услышать твои слова и тем более изменить что-либо в твоей жизни тот, кого для тебя нет?

Костя снова, как и в первый день, принял единственно правильное решение. Тогда, после обвала, мы с Полиной сидели на каменном полу, обнявшись и стуча зубами от холода и стресса, и она плакала, потому что, в отличие от меня, сразу поверила в беду. Он тоже поверил сразу, но не плакал, не дрожал и не молился. Заставил нас потрудиться, чтобы хоть как-то отвлечь, не допустить пустых истерик, потом нарубил дров из «вешалки», развёл костёр, смастерил одно на всех ложе и буквально влил в нас по стакану водки, в качестве снотворного и успокоительного.

Теперь Котик, в целях экономии дефицитного лекарства от всех болезней, не стал никого поить, а просто приказал мне:

– Прекрати и больше при детях так не делай!.. Хватит быть дурой!.. Пошли, я жрать хочу.

Но дура не слушалась и не прекращала. Тогда он вспомнил давнишнее сидение за партой с будущим психиатром и решил применить средство посильнее водки. Взял меня, как котёнка, за шкирку, встряхнул… 

– Катя, кончай ты это мокрое дело!.. Слезами горю не поможешь!.. У нас у всех родные погибли, а их маму-папу вообще крысы съели!..

Шоковая терапия помогла: от ужаса мои слёзы высохли, и больше я уже не плакала, во всяком случае при детях.

Позже, когда дети было накормлены, вымыты, напоены чаем со сгущёнкой и уложены, Котик рассказал нам всё: как с рекордной скоростью домчал до города, как был потрясён открывшейся ему по пути картиной вселенского опустошения, как до сих пор не может избавиться от въевшегося в ноздри запаха смерти – смеси из гари пожарищ и вони разложения мертвецов.

Он проплыл до залива, не нашёл на привычных местах ни крепости, ни музейного крейсера, ни величественных старинных дворцов, поднялся, насколько смог, по заваленным обломками Мойке, Чёрной речке и Фонтанке… Время от времени причаливал, звал: «Эй, кто-нибудь!»  и снова плыл, плыл и смотрел, постепенно осознавая: нет, это не кошмарный сон – такого не увидишь ни в одном кошмаре. И уже ближе к вечеру, без всякой надежды крикнув в последний раз, услышал ответное: «Мы здесь!» Дети, только что спасшиеся из ада, стояли у останков Кантемировского моста.

– Я – Кира, – сказала человеку в лодке старшая девочка.

– А тебя как зовут? – спросил Костя малыша с серьёзным лицом и исцарапанными руками.

– А я – Миха, – ответил мальчик.

Конечно же, он хотел назвать своё имя правильно, «Миша», но пересохшее горло подвело. Вот так он и стал Михой.

Миша ничего рассказывать не мог, а от Киры Костя узнал: погибли в городе не все. Здесь, неподалёку, есть подземный бункер, и в нём заперто сто человек. Они хотели выйти через метро, пробили дверь в туннель, а оттуда пришли и напали на людей очень-очень много больших злых крыс, и люди испугались, стали кричать, а зверей становилось всё больше, они облепливали людей с ног до головы и кусали, шла кровь, и люди бегали, кричали, падали... Только Мишкин папа с ещё одним мужчиной не кричали и не бегали, а схватили их и затолкали в жестяную трубу от вентиляции – её первой, а Мишу следом. «Лезьте подальше! – велели им, – И сидите тихо, а когда мы от них отобьёмся, спу;ститесь обратно.»

Она не послушалась, не стала сидеть тихо – сидеть в трубе было невозможно, только лежать, поэтому полезла дальше, выше, и нашла спасение… Оказалось, запасной выход, о котором не знали попавшие в западню люди, был совсем близко – над потолком бункера вентиляционный короб, куда мог пролезть только ребёнок, переходил в бетонную трубу почти метрового диаметра с железными перекладинами-ступеньками. Она поднималась на несколько метров, звала мальчика за собой, и он карабкался вслед.

На самом верху труба выходила в защитный кубический оголовок, оснащённый решётками и фильтрами. Через такое детям ни за что бы не пройти, но о них парадоксальным образом позаботился взрыв: ударная волна начисто смела все эти препоны.

Несколько самых верхних перекладин расплавились от жара. Худенькая Кира, довольно высокая для своего возраста, смогла выбраться наружу без них, а Мише это оказалось не под силу. Тогда она сняла курточку, спустила ему один рукав, крикнула: «Держись!» и за другой вытащила мальчика наверх.

– Да ты настоящая силачка! – восхитился Костя, – А помнишь, где эта труба?..  Покажешь?.. Миха, ты побудь пока тут, а мы с Кирой сейчас приведём твоего папу, маму и всех остальных.

Она помнила, как помнила и разговоры взрослых на последнем собрании: после выхода надо идти к реке, а по ней – к озеру. Дети так и сделали, по ходу ближайшего канала нашли набережную, где и услыхали Костин призыв. Но помнить – одно, а найти обратную дорогу среди развалин – совсем другое, и обнаружилась круглая дыра в земле далеко не «сейчас». Начинало темнеть, когда Кира наконец радостно воскликнула: «Вот же он, выход, вот!»

«Ну-с, приступим, – с этими словами Котик бросил в чёрную дыру горсть камешков, подождал минуту, свесился и заорал: – Эй, в бункере!.. Есть кто живой?.. Ломайте вентиляцию, лезьте сюда!..»

Прокричав трижды, он поманил пальцем Киру: «Слушай!» Ответа не было ни на первый зов, ни на второй, ни на третий, хотя, по логике, не услыхать звук падения камней и его голос люди в бункере не могли, даже на большой глубине. «Если живы… – уточнил для себя Костя, – Если ещё живы… Она же сказала – там крысы, много злющих голодных крыс. Долго бы ты сам продержался против сотни таких тварей?»

Они звали, слушали, снова звали… И полчаса спустя им показалось: труба не молчит, оттуда слышится какой-то звук. Кто-то поднимается к ним, кто-то остался жив и скоро выйдет!

Звук постепенно становился всё слышнее, и тут Котика обожгла мысль: нет, это не совсем то, что им хотелось услышать, скорее совсем не то, и если оттуда кто-то поднимается, то это – не люди, а кто-то другой: там раздавались шорохи, что-то скреблось и попискивало, ближе и ближе…

– Это крысы! – закричала Кира, – Они убили их, они идут сюда!.. Бежим!

– Подожди, сейчас проверим…

Он взял камень величиной с куриное яйцо, размахнулся и изо всех сил швырнул в трубу. Очень хотелось ошибиться и услыхать крик боли или яростное «Такую ж твою мать!», но нет, никто не кричал и не матерился, как сделал бы любой человек, получив камнем по башке. В ответ раздался многоголосый злобный писк, а ещё там, внизу, стало заметно смутное шевеление.

– Вот сволочи!.. – выдохнул Котик, – Ну, я вам покажу. Помоги-ка…

 Сбросив по наступающим врагам все бетонные глыбы, какие смогли дотащить, они взялись за руки и побежали.


– Здесь оставаться нельзя! – категорически заявила Полина на следующее утро, – Согласен?

Она, по обычаю, обращалась к мужчине, а меня игнорировала, как и наше «пополнение». Мы завтракали – доедали уху и поджаренную накануне рыбу, а она решила заодно провести очередное совещание и сразу же, что называется, взяла быка за рога.

– Почему нельзя? – недовольно поморщился Котик, прерывая приятное занятие. Он очень не любит разговоров за едой, даже за мороженым, и я об этом знала, а Полина – нет, – Разве здесь плохо?.. Пещера надёжная, рыбка есть…

– Пещера-то надёжная, и рыбка ПОКА есть, – она подчеркнула слово «пока», – А зимой?.. Об этом ты подумал?

– А что – зимой?.. Подо льдом тоже можно ловить…

– И много ты наловишь там, подо льдом?.. Зимние удочки где взять?.. Кроме того, не забывай – с нами теперь дети, скоро похолодает, а у них, да и у нас, тёплых вещей нету, ни обуви, ни шапок… И дров надолго не хватит. Нет, Костя, зиму нам тут не пережить. Уходить надо, сматываться отсюда, и поскорее.

– Как уходить?

– Не врубаешься?.. Поясняю: не пешком, разумеется, а по водичке, караваном, как позавчера предлагала наша плакса – в голове ты с ней на байдарке, позади на буксире в моей лодке я с детьми, а в хвосте – вещички в Олежкиной.  Я ещё и подгребать могу, чтоб тебе легче было.

«Ох, и язва же ты! – захотелось огрызнуться мне, – Стоило разок всплакнуть, и я сразу «плакса»!.. А как сама рыдала целую неделю – забыла?»

– И далеко мне придётся тащить твой караван?

– Ты хорошо сидишь, надёжно? – вместо ответа поинтересовалась наша начальница, – В обморок не свалишься?

– С какого перепугу я должен валиться?

– С такого, Костя, что поплывём мы на море.

– Зачем? Там, насколько я знаю, зимой ничуть не теплее…

– Нет, милый, ты меня не понял. Я имею в виду не нашу родную холодную Балтику.

– Вот тут я точно ни хрена не понял. Не Балтику?.. А что тогда?

– Кое-что потеплее.

– Поконкретнее можно?

– Можно и поконкретнее. Ты про такой путь слыхал, «из варяг в греки»?

Да, сидел Котик хорошо, надёжно, и в обморок не упал, а вот миску с ухой не удержал – расплескал, и ложка полетела, зазвенела… Про этот путь он, конечно, слышал – мы все про него слышали в школе, а он, оказывается, ещё и плавал по нему.

–  Поля, да ты хоть понимаешь, о чём говоришь?.. Это же пятьсот километров только до Днепра!..  А там во;лок ещё!..

– Ну и что?

– И что?!.. А э;того тебе мало?.. Да против течения!.. С катушек слетела?.. Вернись на землю, мать!.. Додумалась – в греки её отвези, блин!.. На буксире, блин…

– Не меня, Костя, а нас всех. Да, неблизко, да, нелегко, но я же не говорю, что мы обязаны туда добраться за неделю, даже за месяц. А вот до ледостава на том же Днепре поспеть надо. Надо, дорогой!.. Иначе мы просто сдохнем!.. Ещё возражения есть?.. – и, поскольку переполненный эмоциями Котик цензурных слов больше не находил, а выражаться неприлично при детях не мог, Полина удовлетворённо резюмировала: – Возражений нет. Тогда – на старт, внимание, марш!

Моего мнения опять никто не спросил, да и вряд ли оно могло кого-то заинтересовать.

«Нет, – сказала бы я, если бы мне дали слово, – Не бежать нужно, а смириться с судьбой. Раз уж весь мир пошёл ко дну, зачем барахтаться?.. Давайте никуда не поедем, а лучше останемся в этом холодном храме и умрём. От холода, говорят, умирают легко: заснул и не проснулся. О такой смерти можно только мечтать – это уж в любом случае лучше, чем от крысиных зубов!»

Слова мне не дали, и мы поплыли. Старт состоялся, как только была вымыта посуда и уложены вещи, а финиш, точнее первый промежуточный финиш – через долгих шесть недель, слившихся для меня в один бесконечный холодный и голодный день-ночь-день. Красную ленточку Полина по своему произволу натянула на побережье Чёрного моря, где нам предстояло перезимовать, чтобы весной стартовать заново.


Вспоминая первую половину странствия, я понимаю: в том споре с Полиной Булкин был абсолютно прав – она не ведала, о чём говорила, втягивая нас в свою авантюру. Легко сказать, а сделать куда как труднее, и где варяжским ладьям хватало дня, наш караван тащился неделю.

Хуже всего пришлось, когда мы достигли так называемого «во;лока»: ведь из средств навигации у нас имелся лишь компас, а карты местности – не было, и дорогу спросить – не у кого! Да, Костя бывал в этих местах когда-то, ещё в пору своего второго студенчества, но с тех пор прошёл не один год, к тому же здешний ландшафт после бомбардировки и пожара кардинально изменился.

Наш байдарочник помнил деревню, где причаливала их группа, помнил мост через речку Ловать и лесок, по которому шла тропа, но с тем же успехом мог не помнить ни того, ни другого, ни третьего – от деревни, леса и моста не осталось ровным счётом ничего. Трижды он отправлялся на поиски притоков Днепра, и трижды возвращался ни с чем, если не считать добытого во втором заходе бобра.

Четвёртая попытка, по его словам, стопроцентно обещавшая стать успешной, тоже ни к чему не привела, и тогда за дело взялась Полина: уговорила отчаявшегося Котика сходить ещё раз, вместе с ней. И – кто бы мог подумать! – на этот раз всё получилось! Дальше пошло легче: теперь до самого Чёрного моря нам предстояло плыть по течению. Целый день мы общими усилиями перетаскивали лодки и поклажу, перетащили, поплыли и приплыли, куда хотели.


Глава восьмая   

Катя, Полина и Костя

– Полина, ты в бога веришь?

Мой вопрос застал её врасплох, но, похоже, не удивил. Мы миновали очередной большой город, вернее, руины очередного большого города, нашли островок и пристали на ночлег. Плыть ночью остерегались – в темноте запросто можно напороться на корягу, острый обломок либо арматурину, а порвать хоть одну лодку для нас было смерти подобно.

Останки поселений узнавались издалека, по тучам воронья и запаху. Средневековые живые города за многие мили пахли экскрементами, а теперешние мёртвые – той самой поразившей Котика смесью из дымной горечи и гнилостного смрада. Поэтому в городах мы старались держаться подальше от берегов… впрочем, не только поэтому. Ещё одна причина чаще оставалась незаметной, лишь иногда нам удавалось разглядеть их – много-много серых существ, сновавших среди развалин. Вероятнее всего, они нас не замечали, но, как сказала Полина, «бережёного бог бережёт»: если крысы увидят или учуют потенциальную добычу, нам от них не спастись.

Усталый Булкин устроил детей в палатке, сам улёгся в вытащенную на берег надувную лодку, укрылся одеялом с головой и затих, а нам с Полиной на таком же ложе не спалось. Я покрутилась у неё под боком то так, то этак и спросила тихонько, ожидая услышать короткое «Да» или «Нет»: время суток и тема, вообще-то, не предполагали пространного обсуждения.

 – А почему ты спрашиваешь?

– Ладно, если не хочешь, можешь не отвечать.

– Нет, отчего же, отвечу. Сейчас, о крысах… вера в бога тут ни при чём – так, расхожая поговорка, не более того.

– Нет, я не об этом. Помнишь, когда Котик собирался плыть в Город, ты перекрестилась?.. И сказала: если там что-то осталось, то Бог на свете есть!.. Но, раз там ничего не осталось, то его нет?

– Ох, вот ты о чём… Ну да, перекрестилась… Нет, по-настоящему, чтобы в церковь ходить, причащаться, ставить свечки, молиться и ожидать взамен вечной жизни – нет, не верю. А если брать, так сказать, поглубже…

– Как это – поглубже?

– Знаешь, мы об этом не раз говорили с Ромкой, вот его бы тебе послушать…

– Неужели он верит?.. То есть верил?.. Он же учёный, физик, ядерщик!

– Честно говоря, я так толком и не поняла… Слушай.

Она пересказывала мысли исчезнувшего человека, а я слушала с закрытыми глазами и живо представляла его – там, на их даче:

«Знаешь, Поля, до меня тоже не сразу дошло главное: не в бога надо верить, а в понимание: без него, то бишь не мудреца с седой бородой, а кого-то или чего-то высшего, главного, само существование Вселенной невозможно. Понятно?.. Не-воз-мож-но!.. Это я тебе говорю именно как физик. Сколько бы мы с нашими высокими технологиями ни пытались разгонять и сталкивать самые разные частицы, сколько бы ни тратили энергии, ни разу никому не удалось получить хоть мало-мальски значимый положительный результат. Отрицательных – сколько угодно, а положительных – ноль. Разрушать можем, а созидать – фигушки!.. А это – что; значит?.. А это значит, что все наши теории – «Большой взрыв» и прочие – не способны объяснить главного: откуда взялась материя как таковая. И выходит, был-таки изначальный акт творения, был!.. А раз состоялся акт, то кто-то же его совершил, не так ли?..  Вопрос – кто?..  Для патриарха, Ватикана и их мусульманских коллег ответ очевиден, а мы его признавать не хотим, однако же и своего предложить не можем.

Если меня спросят всерьёз: «Так всё-таки, веришь ты или нет?» – чем я смогу обосновать свою веру или неверие?..  Проще, конечно, уйти от ответа, но рано или поздно решить для себя этот вопрос всё-таки придётся… Пожалуй, скорее да, чем нет. А ты?.. Говоришь «нет», а я вижу – сомневаешься… Давай поставим задачку по-другому: вот ты сотни ро;дов принимала, каждый день впускаешь в мир новые живые души, а откуда берётся человечья душа – знаешь?.. И куда девается после смерти?.. Куда-то же девается, раз она бессмертна?.. Её даже взвешивать пытались, и намерили, если не ошибаюсь, что-то около двадцати граммов. Ты можешь спросить в ответ: «Разве она вообще существует, как нечто материальное?.. Тогда, на заре двадцатого века, взвешивали умирающего человека, разницу в весе до и после кончины засчитали как вес души, но все медики знают, что такое посмертный метаболизм… И почему мы говорим только о человеческой?.. Собаки, лягушки, слоны и крокодилы – чем они хуже?..» И будешь права: в Индии, с их санса;рой, насколько я знаю, и комарика прихлопнуть считается предосудительным, чтобы своё будущее перевоплощение ненароком не задеть!..

Нет, не во всё я верю, касательно того же бога, провидения или вседержителя. Ибо если он всё-таки есть, почему пускает на самотёк самые совершенные и вместе с тем самые хрупкие из своих творений?.. Да-да, я о Земле и человеке. Видишь ли, я твёрдо уверен: наша планета с её природой, биосферой и гомо сапиенсом, её так называемым венцом, во вселенной абсолютно уникальна. Нет больше нигде разумной жизни, нету!.. Иначе кто-то уже давно отозвался бы на тысячи наших радиопосланий во все концы космоса. Мы шлём-шлём, а ответа нет и нет, и какой из этого вывод?.. Некому отвечать, вот какой.  Поэтому повторяю: нет её!.. И не только разумной, но и органической вообще – ведь живая клетка образоваться сама по себе никак не может, хоть тресни!.. Все эксперименты с кислотными коктейлями, разрядами и так далее ни к чему, кроме обыкновенных сернистых и азотистых комплексов, не приводят, смею тебя уверить. Так что и тут, дорогой мой доктор, без Творца не обошлось…

А мы, неблагодарные, ни в грош не ставим доставшийся нам на халяву дар единственной в своём роде жизни и готовы лёгким движением уничтожить его ко всем чертям!.. Современный мир полным ходом сходит с ума, и если ещё не сошёл окончательно, то это непременно случится в ближайшем будущем.

Тебе, наверное, хочется узнать, что делать и кто виноват?.. Мой ответ прост до безобразия: что делать – не знаю, а виноватых сейчас назову. Вполне возможно, делать что-либо бессмысленно и поздно: механизм самоуничтожения запущен, и остановить его уже никому не под силу – слишком много накоплено в мире смерти. А кто виноват конкретно, персонально?.. Вот, пожалуйста: Костя Булкин и его друзья-бездельники. Я и мои коллеги тоже виноваты, но меньше. Удивлена?.. Странно, а я думал, ты поймёшь.

Заметила, что к виновникам я причисляю только мужчин?.. Это потому, что женщин винить не в чем – они со своим природным предназначением справляются в целом неплохо. У мужиков задача иная: наш долг – оберегать вас и создавать условия, чтобы вы могли спокойно жить в этом мире, растить наших деток. Но нынешний сильный пол, увы, перестал быть таковым, сильным – так и норовит сиськи отрастить, задницу… И хуже всего – устраняется от реальной жизни, всё по клу;бам клуби;тся, по барам тусуется, в сетях блука;ет…

А мир сам по себе жить не может, им руководить надо. И, пока наши ленивые ребятки плывут по течению, как говно по канализации, руководство миром захватила когорта выживших из ума престарелых толстосумов, одержимых манией величия разной степени тяжести. Одни мнят себя божьими наместниками на земле с правом всевластия над странами и народами, другие заявляют: «Без нас миру не бывать, чуть кто нас тронет – всю планету сожжём дотла!», третьим не нравится соседская вера, четвёртым нравится соседская жилплощадь, нефть, газ, уран или алмазы… Что печально – у всех у них в арсеналах полным-полно ядерных боеголовок со средствами доставки в любую точку нашего маленького шарика. И стоит одному из них чуть-чуть перегнуть палку – амба. Мир свалится в пропасть, а возврата из неё нет. «Так в чём же здесь Костина вина?» – спросишь ты. Отвечаю: вина (конечно, не его лично, а всего нынешнего поколения мужчин) состоит в одном: они проспали власть, уступили право решать за себя тем, кого я упомянул, и это уже непоправимо.

Но неужто всё так безнадёжно?.. неужто некому разорвать порочный круг, остановить наш мир на краю гибели?.. А ежели есть кто-то способный на такое, то кто он, где его искать и как упросить вмешаться в необратимый процесс?.. Ответ в пункте первом: он есть, и это тот, кто нас сотворил. Ему одному по силам повернуть вспять любую реку, своротить любую гору, и просить его не надо – он сам всё прекрасно видит и знает. Он сможет это сделать, если захочет и если не им самим задумана вся эта хренотень с концом света.

Странные мысли для физика, да?.. Скажу; я такое своему начальству, сотрудникам, соседям… да кому угодно, кроме тебя?.. Догадайся с одного раза.  Правильно.  Не скажу.»

Наслушавшись Роминых мыслей в Полинином исполнении, я и хотела бы возразить, но не находила слов. Если всё и в самом деле предопределено никой высшей силой – богом её называть у меня, выросшей в сугубо атеистичной семье, язык не поворачивался, то какова в этом мире роль человека?.. А почему же он, виня Костино, да и своё поколение в преступном бездействии, сам ничего не предпринимал?

Мои сомнения развеял Котик: он, оказывается, не спал и всё слышал.

– Эх-хэ-хэ!.. – он высунулся из-под одеяла, зевнул и повернулся к нам, – Спать не дают, выпить тоже, жрать и курить нечего… Придётся потрынде;ть. Слушайте сюда.

К сожалению, с Ромкой уже не поспоришь, но и согласиться с ним я, при всём моём к нему уважении, никак не могу. С вашего, милые дамы, позволения, начну с начала: он говорил, якобы кто-то всё на свете сотворил, устроил некий взрыв или что-то в этом духе. Так?.. И повторить сей акт, хотя бы смоделировать, у наших умников не получилось, так?.. У меня встречный вопрос, даже два. 

Первый: а наши умники точно действовали по тем же самым правилам, что и твой «творец»?.. Уверен?.. Энергии они, видишь ли, тратили немерено… Это для тебя немерено, а глянь-ка туда, вверх!.. Сейчас, жаль, не видно, загажено, а в нормальную ночь – дух захватывает!.. «Открылась бездна звёзд полна»… жаль, дальше не помню. Ломоносов был не дурак и наверняка задумывался, откуда всё это взялось, но в его умную голову почему-то не приходили всякие взрывы… О чём я говорил?.. А, о сотворении. Тебе не стыдно сравнивать?.. Я имею в виду масштаб эксперимента и, соответственно, расход энергии. Это примерно как у Архимеда, с его рычагом – счастье, что не нашлось подходящего, а то мир так и ходил бы всю жизнь на голове!

Но есть и второй вопрос: а на кой чёрт им, умникам, это понадобилось?.. Большой взрыв устроить?.. Ну-ну... Вот, одни устроили, легче стало?.. По их умному мнению, материю кто-то когда-то сотворил… А я, дурак, уверен: никто и никогда её не творил, потому что она была всегда!.. Вот просто была, и точка!.. Интересно, что бы он мне на это ответил…

– А можно, я за него? – вступилась за отсутствующего Полина.

– Да пожалуйста!

– Он бы ответил: раз ты сам себя считаешь дураком, я с тобой согласен.

– В чём согласен?

– Догадайся с одного раза!

– Понял, понял… Умеешь поймать на слове. Хорошо, учту, обойдусь без дураков. Пойдём дальше, возьмём душу и разум заодно. С ними, по-моему, всё предельно ясно, особенно с христианской точки зрения: у человека, существа разумного, душа есть, а у неразумных зверушек, собачек с крокодилами и букашек-таракашек – нету. А всякие кармы да перевоплощения – суть язычество, отсталая косность и прочее мракобесие. Они, букашки, безусловно, иногда ведут себя очень по-человечески, но не более. А то вы мне сейчас скажете, будто и во-он те крысы-людоеды – тоже разумные, не к ночи будь помянуты…  Не верю!

– Говоришь, без дураков, но умных аргументов приводишь маловато. Верю, не верю… Не убеждает, Станиславский ты наш.

– А я и не собираюсь никого убеждать. Теперь о разумной жизни на других планетах и в других галактиках: вот в неё – верю!.. Есть она, не может не быть, а почему с нами не связывается – хрен её знает. Может, потому и не связывается, что разумная – на кой мы ей сдались?.. А гораздо вероятнее – у тех, кто там живёт, своя анатомия, химия и энергетика, и совсем не обязательно похожая на нашу. И способы познания мира, обработки информации и коммуникации у них – не наши зрение, слух, речь и так далее, а нечто иное, для нас непостижимое. Мы им радиоволны шлём, а они, вполне возможно, этими волнами питаются…

Я захлопала в ладоши, Полина согласно кивнула. Котик встал, раскланялся, сел и продолжил.

– И наконец, о главном – о моей вине во всей этой бяке. Не признаю!.. Ишь, как завернул: мы, молодые раздолбаи, якобы забили болт на всё подряд, спим в шапку, вместо политики занимаемся любовью, а некие зловредные полоумные богатенькие старикашки за нашей спиной сперва привели мир на край бездны, а потом и вовсе спихнули его туда вместе с нами… Не признаю категорически!.. Ни в чём мы не виноваты – ни всё моё поколение, ни я конкретно!..  Между прочим, старость у нас, да и не только у нас, всегда считалась неким синонимом мудрости, а молодости, напротив, свойственны горячность, спешка и ошибки. С чего ты взял, будто молодые политики – сплошь безобидные пацифисты, а пожилые жаждут войны и стремятся перебить побольше народу?!.. Тут же всё в точности наоборот!

Вот, смотри: когда Наполеон начинал изводить французов бесконечными войнами, ему было тридцать с небольшим, как и Александру Македонскому с Чигисханом. И парагвайский «Бонапарт» Лопес в том же возрасте отправил на погибель без малого всех своих мужиков!.. Гитлер развязал вторую мировую в пятьдесят, но до власти-то он дорвался ещё в неполных сорок!.. Сюда немного не вписывается первый в мире атомный маньяк Трумэн с его шестьюдесятью, так ведь и шестьдесят – ещё не старость… Съел?

И нечего наезжать на старых политиканов, они далеко не все такие богатые и не все такие придурки, какими ты их выставляешь!.. Кроме того, ты, похоже, считаешь, будто для пуска ядерных ракет достаточно одному старому козлу при власти нажать одну кнопочку?.. Вот тут ты, мой учёный друг, категорически неправ!.. Его, козла, приказ выполняет целый штаб военных, а они, как правило, гораздо моложе и совсем не обязательно козлы!

Тут уж не выдержала я:

– Не козлы?!.. А кто; они, по-твоему?.. Это кем же надо быть, чтобы вот так… – я показала на берег, где скрывались в темноте оставшиеся от огромного города груды камней, – Вот так…

Костя развёл руками.

– Ну да, ну да, тут я не возражаю. Натворили, суки, делов… Но ведь вполне возможно, что решение начать всемирную бойню принял вовсе не человек.

– Не человек?.. А кто?.. Бог?

– Да какой там бог!..  И без бога нашлось кому заварить кашу. Я в этих делах далеко не эксперт – познания черпаю из общедоступных сетей, но у нас недавно была пьянка по случаю очередной годовщины выпуска, и Славка Потапов, одноклассник мой, рассказал кое-что.

– А он откуда знает?.. Он – эксперт?

– Вроде того. Полковник он у нас. Кого-кого, а его я увидеть при таких погонах никак не ожидал, и вот вам, пожалуйста… Вечно был такой весь из себя очкастый, тощий, бледный… Звёзд с неба не хватал абсолютно ни в чём – ни в грамоте, ни в точных науках, еле-еле на шестёрки-семёрки вытягивал, ему бы в грузчики, а он в военные подался. И как его туда взяли с таким зрением – ума не приложу… медкомиссию по блату прошёл, не иначе: мама у него врач, тоже гинеколог, как и ты, Поля. Профессор, не хухры-мухры.

– Ну, гинеколог мальчику не подмога, будь она хоть академиком.

– Да брось. Неужели у тебя знакомых окулистов нет?

– Есть, конечно. Но мы же не о комиссии, правда?

– Да-да. Наш ракетный чувак и теперь очки носит, только посильнее. Вот он, Славик, и обмолвился: там у них всё через край насыщено электроникой, она срабатывает мгновенно, и в экстренной ситуации человек пальцем не успеет шевельнуть – в одной системе сбой, другая среагировала, и понеслось...

– А где же были все наши Пэ-Вэ-О?.. Радары, противоракеты?

– Где-где… Сказал бы, да малышня может услышать. Все эти космические ПэВэО и ПэРэО хороши на парадах и на полигонах, когда заранее известно, откуда и что полетит. А на практике всё делается предельно просто: атака идёт в несколько этапов, и самый первый – подрыв относительно маломощного нейтронного боеприпаса на большой высоте, вне зоны действия этих самых противоракет. Это, в общем, не так уж и высоко – всего-то полсотни километров. Разрушений такой взрыв не причинит, но это от него и не требуется, главное – электромагнитный импульс поражает устройства обнаружения и наведения… проще говоря, все эти упомянутые тобой радары. Заметь, не уничтожает, а всего лишь временно выводит из строя. А буквально через считанные секунды прилетают основные заряды, в десятки и сотни мегатонн, и кранты;. Так нас и угробили. Наши, кстати, наверняка ответили тем же, только покруче, поэтому там, на их стороне шарика, выживших не будет в принципе.

– Как это – не будет?.. Разве у них нет надёжных убежищ, бункеров или, в крайнем случае, пещер, наподобие твоего «храма»?.. Гор да озёр и там хватает, случайные туристы, как и мы, забредут, да и выживут. Метро, опять же…

– Есть у них всё – и бункеры, и пещеры, и метро. Только на метро, по-моему, надежды меньше всего. Я, когда по городу плавал, всё ждал: вот-вот увижу вылезающих с какой-нибудь станции, да так и не увидел, а потом допёр – никто ниоткуда не вылезет, и причину долго искать не надо. Вот она, причина, подо мной плещется.

– Думаешь, затопило их?

– Уверен. И повсюду картинка та же. В любом большом городе, где есть подземка, обязательно найдётся и приличная река или озеро. Неве наше метро залить – плёвое дело, как и Гудзону, Темзе, Сене… Нет, там не спасение, а скорее ловушка: входы-выходы со станций наглухо завалены, к бабке не ходи. Хотя не исключено – где-то кто-то выжил и сейчас сидят впотьмах, доедают друг друга…

– Да ты что!

– А что такого?.. Жрать-то хочется, жрать нечего, а тут рядом мясо пропадает!..

– А ты?.. – Полина упёрла палец в грудь сильно похудевшего за время пути Котика, – Ты, конкретно ты, Костя Булкин, стал бы жрать соседа по убежищу?

– Ой, прекрати. Не обо мне разговор.

– И всё-таки?

Котик отмахнулся и промолчал.  А я поглядела на его крепкие белые зубы и с содроганием представила, как он, хрустя этими зубами, с аппетитом сгрызает сегодня Полину, завтра меня, а послезавтра – Мишку с Кирой. Кошмар!.. Нет, надо вернуться к чему-то менее ужасному.

– И правда, Полина, прекрати. Пусть он лучше расскажет, что значит «наши ответили покруче»?

– То и значит. Ты про Йеллоустон слыхала?

 – Ну да, кто ж про него не слыхал.

– Ага. Его хватит, чтобы залить лавой и засыпать горячим пеплом всю Северную Америку, и сто;ит по нему хорошенько стукнуть, половину наших ракет можно оставить в шахтах. А Славик стукнул, не сомневайся.  Нет, им точно не выжить, и никакие бункеры с пещерами не помогут. Сколько ты там просидишь, в бункере?.. Неделю, месяц, два?.. Когда-нибудь всё равно придётся вылезать наверх, а там сплошь лава и пепел – ничего живого, ни глоточка чистой воды, ни деревца, ни травинки…

– Господи боже…

– Вот-вот. Наш Рома в конце своей речи так и сказал: «ежели он, этот самый «господи боже», не сам затеял всю эту катавасию…» И вот в этом я с ним, откровенно говоря, вполне солидарен – а что, если всевышнему вконец осточертел человек с его вечными проблемами?.. Или он, всевышний, просто недосмотрел… нектара перебрал, проспал, взял отгул, выходной – может же творец себе такое позволить?.. а наши козлы подсуетились, гоп-стоп, и готово...

А вы говорите – Булкин во всём виноват!.. Раз уж вам так хочется отыскать виновника, то вон он, получи;те! –  Котик ткнул пальцем в зенит, – С него, бородатого, и спросим, когда придёт время отправляться к нему на аудиенцию...  Надеюсь, не сегодня и не завтра. Всё, я – на горшок и спать.   


Глава девятая 

Катя и Полина

Этот, пока последний день в моём дневнике, я никогда не забуду – слишком много случилось сегодня, слишком много довелось мне испытать самых разных чувств, от радостного удивления и наслаждения до кошмарного разочарования.

Начало ничего особенного не предвещало: мы с Полиной накормили всех завтраком, потом поручили малышей Кире, а сами несколько раз сходили к ручью, где надрали кучу стеблей тростника и рогоза с корнями, приволокли всё это к нашему жилищу и взялись за переработку. Каждый стебель надо отделить от корня, сам корень отмыть, очистить и высушить, а в завершение мы их мелем при помощи пары плоских камней. Так у нас получается своеобразная мука;, грубая и почти безвкусная, но лепёшки из неё Полина выпекает очень даже неплохие, хотя и без молока.

Раз уж молока нет и взять его негде, для теста кроме муки хотелось бы иметь свежие яйца, и они у нас есть. Их добывает Миха – он бесстрашно лазает по окрестным скалам, инспектируя чаячьи гнёзда и не обращая внимания на негодующие вопли «несушек». А если какая-то из птиц отваживается вступить в бой за своё потомство, лихо сшибает её нунчаками прямо на лету, и к яичнице добавляется дичь.

У тростника, кроме корня, съедобна и мякоть стебля, в самой толстой нижней части. Её там немного, пока налущишь – замучишься, зато это, утверждает Полина – настоящая кладезь необходимых всем нам витаминов. Всем, и в первую очередь нам с нею, ведь мы – особенные.

Говоря так, она многозначительно улыбается и кивает на мой животик, снова начинающий расти. А я смотрю на её аналогично утолщённую талию и поджимаю губы.

Да, я опять жду ребёнка, и об этом – разговор отдельный.

Господи, как же я её… нет, как же я ИХ возненавидела тогда!.. Их обоих, Котика и Полину, но её – больше, гораздо больше!.. И ненавидела целых полчаса, ну, может, чуть меньше, с того самого момента, когда догадалась о предательстве, когда у меня наконец открылись глаза, а она ещё и сама обо всём рассказала!.. Да, полчаса я злилась и хотела убить то ли их, то ли себя, а потом она, как ледяной водой, окатила меня правдой о нашей теперешней жизни, и мой гнев погас. Взамен пришло понимание, немного грусти и, в конце концов, смирение. Я даже посмеялась над собой, дурочкой наивной. Смех вышел невесёлый, однако лучше такой смех, чем злоба и глупые слёзы.

Свою первую и пока единственную доченьку я произвела на свет уже здесь, на острове. В первый год нового существования у меня и мысли ни о чём подобном не возникало: какие дети, когда сама еле жива?!.. Да и вообще – я же так и не сказала Косте Булкину ни «да», ни «нет» в ответ на его дурацкую просьбу выйти за него замуж. Промолчала аж до конца нормальной жизни, а после молчал на эту тему уже он, вернее, молчали мы оба, да и разговоров таких больше не заходило ни разу.

Разговоров не заходило, да и не оставалось, наверное, сил у Котика на эти глупости. Все силы уходили у него на гораздо более важное и ответственное дело: он был вынужден тащить на своих плечах неподъёмный груз – двух баб с двумя детьми в придачу. Груз ему предстояло протащить ох как далеко – до самого синего моря. Точнее, до Чёрного и ещё дальше, по следам древних варягов, в незапамятные времена ходивших «в греки».

Котик справился и протащил, а уже здесь, когда наши шансы на выживание многократно повысились, стал поглядывать на меня как-то по-особенному. Предложения, правда, повторять не стал, расценив моё давнее молчание как знак согласия – просто воплотил свою идею на практике, и возразить ему мне было уже нечего: он остался-таки единственным в мире мужчиной…

И первая же проба моих женских сил оказалась успешной. Как и следовало ожидать, в положенный срок я начала толстеть, капризничать, раздражаться… и вдруг заметила: а ведь в этой новой для меня дамской ипостаси я отнюдь не одинока!.. Живот моей старшей подруги тоже растёт, и растёт ещё быстрее моего!..   Я присмотрелась, кое-что поняла и разъярилась.

– Это – что?! – указала я на её пузо.

– А ты не догадываешься? – безмятежно усмехнулась Полина, – То же, что и у тебя...

От такой наглости у меня заняло дух, и в гневе я задала, наверное, самый глупый в жизни вопрос.

– Откуда?!

Она пожала плечами:

– Мне кажется, ты и сама прекрасно знаешь. Оттуда, Катюша, откуда это берётся у всех баб.

– От Кости? – упавшим голосом произнесла я ещё бо;льшую глупость, – Но как… Как ты посмела?!

– Ну-у, девочка моя… Позволь, я не стану показывать, как именно.

– И ты ещё смеешь издеваться?!.. Да как тебе не стыдно!

– Представь себе, никакой причины для стыда я не вижу.

– Не видишь?!.. Но я же его жена!.. Я, понятно?.. Ты сама слышала, как он делал мне предложение – там, в том сраном «храме», ты же рядом стояла!.. Мне!.. Мне одной, а не кому-то ещё!

– Да, насчёт сраного трудно не согласиться… А что касается жены – тут, извини, дело другое…

– Почему – другое?

– По качану!..  Жена, говоришь?.. А чем докажешь?.. Может, у тебя колечко обручальное найдётся?.. Или штамп в паспорте?..

 Такого беспардонного хамства я от неё никак не ожидала. Наверное, следовало в свою очередь пустить в ход запрещённое оружие – ехидно спросить: «А как же твой Рома и ваши дети?» Но ни Ромы, ни детей давно нет на свете, стало быть, и взывать к её потерянной совести бесполезно...

А он-то, он каков?!.. От меня, молодой и красивой, к тому же, можно сказать, законной, бегает к сорокалетней тётке!.. Ну да, бегать ему никуда не надо, тётка – вот, под боком, всегда готова к услугам…

И я, безоружная, разрыдалась, горя желанием в ту же минуту побежать на берег, найти скалу повыше и броситься в море. Там меня, обманутую и оскорблённую, вместе с нерождённым ребёнком пусть растерзают акулы. А сильная и мудрая женщина обняла слабую глупую девчонку и принялась просвещать, утирая слёзы и сопли.

– Ты спросила – когда? – начала она, немного умерив поток моих слёз, – Если говорить о беременности, то – за месяц до тебя. Я специально подсчитала, прикинула, а зачем да почему – со временем поймёшь. А всё остальное…

Её подсчёты и прикидки полностью оправдались. Я поняла это, когда с превеликими трудами родила своего первого ребёнка, а молока в моих игрушечных балетных титьках оказалось с гулькин нос. И, не будь рядом её – месяц назад родившей третье дитя нормальной бабы с нормальной грудью, моей Машеньке ни за что не выжить. У неё хватило на двоих. Поэтому и вторую мою девочку она велела Котику зачинать, только будучи уверенной: сама уже в нужном положении.

– Почему обязательно вторую девочку?.. – спросила я на третьем месяце, после её квалифицированного осмотра, – А я думала, это определяют по УЗИ...

–  Девка у тебя там, девка, не сомневайся, – уверенно заключила нормальная баба, – А у меня – опять пацан. Я за пятнадцать лет в гинекологии без всяких ультразвуков и анализов ни разу не ошиблась. А как это выходит – понятия не имею. Чую, и всё.

А когда у них началось всё остальное, от чего впоследствии получаются дети, она тоже рассказала мне, нимало не смущаясь.

– Помнишь, Костя четвёртый раз пошёл искать во;лок и ничего не нашёл?.. Мы же все болели конкретно, и он ослабел не меньше нашего, а на нём всё держалось, и, если бы свалился он – всем нам хана. Всем – и ему, и нам, и Мишке с Кирой. Он прошёл по азимуту километров пятнадцать, а там – ни Днепра, ни хера;… Помнишь, какой он вернулся?..

– Какой?

– Не помнишь, конечно – откуда тебе помнить… А я помню. Чёрный он был.

– Почему чёрный?.. Грязный?

– Да нет, не от грязи он почернел. Он надежду стал терять, вот от чего. А это – как жизнь потерять. Я тогда силой заставила его повторить тот же маршрут и в конце опять же считай силой взяла его, понимаешь?

– Силой?.. Но зачем?

– Затем, что мужика только баба может вылечить от безнадёги, и только одним средством. Пациент заснул после моего лекарства, я прошла ещё ровно километр и нашла ту самую протоку с течением на юг. Вернулась, притворилась спящей, дождалась, пока он проснётся, уговорила продолжить… Помнишь, как он посветлел, когда мы пришли назад?

– Ну да, он же всё-таки нашёл, что искал… Так это – не он, а ты?.. Это не он, а ты нас всех спасла?

– Нет, спас нас всех именно он – просто у него чуть-чуть не хватило сил сразу дойти. А со мной – хватило. Вот тогда это у нас и началось, а ты говоришь – жена… Это ещё разобраться надо, у кого из нас на него больше прав, так что не жадничай.

– Нечего тут разбираться!.. Замуж он меня; звал!..

– Да-да, конечно, тебя. А мы с Киркой…

– С какой Киркой?! – снова вскинулась я, – Что ты имеешь в виду?.. Этот бабник… Так он ещё и педофил?!

– Катя, уймись. Ты же не можешь не понимать – нас на всей Земле, может, осталось всего пятеро. И так вышло, что мужик – один, а баб – три, из них две в кондиции, одна на подходе. Хочешь ты этого или нет, а рожать нам придётся всем по очереди – сперва нам с тобой, через годик-другой Кира созреет и подключится…

– Ты серьёзно?

– Серьёзней некуда. Но это ещё не всё. Пройдёт лет пять, вот тогда-то начнётся самое интересное: вырастет наш Миха…

– О господи!..

– И это опять же не всё.

– А ещё что?.. Не пугай меня!

– Да, с Мишенькой наш хромосомный набор повеселеет, и всё равно желательно иметь приток, что называется, свежей крови.

– Крови?

– Крови – это в переносном смысле. Ты слыхала, как поступают в малых племенах – у чукчей, эскимосов и им подобных, когда к ним забредает какой-нибудь геолог или моряк?

– Они пьют его кровь?!.. Съедают живьём или приносят в жертву?

– Круто!.. Нет, его не едят и никуда не носят. Такого бедолагу предварительно хорошенько кормят, а потом укладывают с лучшими барышнями их вымирающего племени. И пока он всех не перетра;хает, его не отпустят. Вот такая жертва.

– Эх, вот бы нашему Котику там заблудиться!.. Ему бы такая жертва понравилось!

– Сомневаюсь я, однако… Ты тамошних красоток видала?

– Страшные?

– Чёрт их знает, вообще-то у каждого свой вкус... Так ты понимаешь, к чему я клоню?

– Пока не очень.

– Видишь ли, я почти уверена: не одним нам удалось выжить – Земля большая, где-то ещё есть уцелевшие, и если нам посчастливится встретить кого-то из них, мы обязательно используем чукотский опыт.

– Ты предлагаешь нам переспать с чужими мужчинами?! – у меня к горлу подкатил горький комок, – Нет уж, ты как хочешь, а я на такие опыты не подписываюсь!

– Спать нам с ними совсем не обязательно, а родить от них – дело святое!.. И Костю с Мишкой к их бабам отрядим – чем больше генов намеша;ется, тем жизнеспособнее будут следующие поколения, – тут Полина увидела мои рвотные позывы и сжалилась, – Не бойся, при нашей с тобой жизни это вряд ли возможно – нам с острова не уплыть, и сюда, скорее всего, больше никого не прибьёт. А как там пойдёт дальше – не нам решать.


Глава десятая

Катя

Остров… Нет, совсем не таким виделся Полине с Костей конечный пункт нашего многотрудного вояжа. Меня, понятно, никто не спрашивал, а я бы охотно осталась на Мраморном море – там и тепло, и пещерка нашлась вполне уютная, и речка, а не здешний скудный ручеёк. Но решала не я, а им подавай именно Эгейское, на меньшее они, видишь ли, не согласны!.. Вот и отчалили, попали в попутное течение, обрадовались, а когда уже прошли почти весь пролив, наши утлые ладьи подхватила такая стремнина, какой не бывало даже на Днепре, и попёрла всё дальше и дальше от берега.

Котик пытался бороться, грёб как сумасшедший, а толку?.. Берег пропал из виду, поднялось волнение, и я решила: всё, приплыли!.. Богу наконец надоели наши трепыхания, сейчас очередная волна нас перевернёт, и рыбки скажут своему Посейдону «спасибо». Была минута, когда мне даже захотелось, чтобы восторжествовала некая высшая справедливость: почему это я, по большому счёту ничего из себя не представляющая, до сих пор жива, а миллионы и миллиарды гораздо более достойных людей – давно мертвы?

Вышло по-другому – его, бога, наверное, всё-таки нет: на горизонте возникла сначала чёрная точка, потом зелёное пятнышко, белая полоса прибоя и пляж, куда нас вышвырнуло с помятыми боками. Поплыть куда-либо ещё не вышло бы при всём желании: байдарку разнесло вдребезги, и мы с Котиком финишировали вплавь: он красивым брассом, я по-собачьи. 

Возможно, наш островок когда-то как-то назывался и был обитаем: на противоположном берегу сохранились скелеты каменных домов. Судя по остаткам пирса и целой флотилии полузатопленных баркасов, там была рыбацкая деревня, а ушли жители отсюда по своей воле или их согнала с насиженного места война либо эпидемия – уже не узнать.

 Мы на чужую недвижимость не претендуем, но кое-чем пользуемся в своё удовольствие: разбитые лодки, например, отлично годятся в качестве дров и стройматериала – Костя смастерил из досок покрепче стол, детские кроватки и табуреты. Развалины заросли; ежевикой и терновником, попадаются там одичалые мандаринные деревья и орехи, абрикосы, смоковницы и груши, есть даже оливы и виноградная лоза. Рай в миниатюре, по необъяснимой прихоти фортуны избежавший участи всеобщего уничтожения…

Большая часть этого клочка суши занята лесистым горным массивом, и Котик надеется когда-нибудь поймать там парочку коз, развести молочное стадо. Это было бы неплохо, да только уже четвёртый год его мечты остаются мечтами, и питаться нам приходится почти исключительно дарами моря. К сожалению, не нашлось пока ни каких-либо злаков, ни картофеля или батата. А вот табак – нашёлся, и по вечерам у нас пахнет, как в том самом ночном клубе, где я некогда покоряла публику своим неподражаемым бэк-вокалом.


Итак, мы с Полиной сидели у входа в наше жилище и чистили тростник. Она сильнее меня, и кожа на руках у неё крепче, а мои пальцы все в трещинах и мозолях, но я уже знаю по опыту: прерывать работу нежелательно, если остановишься передохнуть, то после, хочешь не хочешь, доделывать свою половину придётся, а работать одной – гораздо труднее.

Мы сидели, копошились, говорили о том о сём. Говорила в основном Полина, я по большей части слушала, лишь иногда отвечая на вопросы – да-нет, словечко-другое: она же старше, умнее, больше видела… куда мне до неё!

И вдруг я поймала себя на странном ощущении: она о чём-то рассказывает, я вижу её шевелящиеся губы, а слышу что-то другое. И слышится мне не только её голос, даже не так – совсем не её, и даже не совсем голос…  а что же я слышу?.. А слышу я – неужели музыку?.. Да, да, это музыка!.. Интересно, её слышу одна я?.. Но по виду Полины, проворно разбиравшей стебли и болтавшей без умолку, сразу становилось ясно: с ней ничего подобного не происходит.

Я попыталась вслушаться и постепенно уяснила: музыка очень похожа на ту, что мне послышалась во сне, вскоре после конца нормальной жизни. С одной разницей: тогда мелодии как таковой в ней не было, звучал лишь тягучий горестный плач, а сейчас – некая гармония улавливалась.

Что; это – вариации на тему «Жизели» или «Сильфиды»?.. «Танца Анитры»?.. Ведь ежу понятно: возникающие в моём сознании звуки не могут быть ничем иным, кроме воспоминания о когда-то услышанном, а если это не воспоминание, то мои дела плохи: у девушки съезжает крыша… Но ни в одно из произведений моей балетной поры; теперешние трели и аккорды не вписывались, более того, я никак не могла определить ведущий инструмент. Скрипка?.. Нет, не скрипка… Флейта?.. Нет, и не она... Арфа?.. Че;леста?.. Клавесин?.. Тоже нет…

Звучание не было постоянным по силе – музыка колыхалась, словно кисея на ветру, то нарастая, то затихая и непрерывно меняя темп и тональность, в то же время оставаясь безупречно гармоничной. Она завораживала, манила, звала, наполняя мои ноги давно забытой энергией. Никогда, ни разу после проклятого перелома мне не хотелось танцевать так, как захотелось в ту минуту.

Мне казалось: я не просто слышу, но и вижу эти звуки. Они возникали объёмными, окрашенными во все цвета радуги и заполняли всё поле зрения, словно на меня надели виртуальные очки или целый шлем. Я потрясла головой, пытаясь сообразить, что; со мной, и увидела прямо перед глазами встревоженное лицо Полины.

– Э-эй!.. Эй, ты меня слышишь? – пробился сквозь музыку её возглас, – Катя, ты в порядке?.. Голова не кружится?

– Что? – не поняла я, – Да слышу я, слышу. Не мешай.

– Тебя не тошнит? – продолжала допытываться Полина, – В животе не тянет?..

– Нет, – ответила я с глупой улыбкой во всю рожу, – Меня тянет танцевать… А ты?

– Что – я?

– А ты не слышишь?

– Что?

– Музыку. Арфу, флейту… Нет?.. Потанцевать не хочешь?

– Флейту?.. – она потрогала мой лоб, недоумённо подняла брови, – Потанцевать?!.. Ты слышишь музыку?..

– Ну да, слышу. Красивая…

– И давно это у тебя?

– Да нет, только что началось… ну, может, минут десять.

– Ты серьёзно?.. И как это выглядит… то есть как ты это слышишь?.. Снаружи или внутри, в голове?

Я пожала плечами. Действительно, откуда она… или оно?.. откуда ЭТО раздаётся?.. Когда вслушиваешься, кажется, будто внутри, а расслабишься, отпустишь воображение – словно снаружи…   

–  Не знаю... Но очень похоже, как если бы я была в театре. Ты думаешь, мне это мерещится?

Полина прижала палец к губам: «Помолчи!», прислушалась, поглядела по сторонам. Конечно же, она ничего не услышала. Наверное, вспомнив свои врачебные навыки, поочерёдно закрыла мне глаза ладонью, пробормотала: «Зрачковые рефлексы живые, симметричные… давление бы тебе на двух руках померить…», посчитала пульс, заставила до отказа высунуть язык, нагнуть голову вперёд, назад, вздохнула. 

– Кажется, я понимаю, девочка моя… Похоже, у тебя начинается токсикоз.

Да, подумала я, это точно глюки. Или, как она выражается, токсикоз, но хрен редьки не слаще, сдвиг по фазе всё равно налицо, и тогда мне прямая дорога в дурдом, оттуда в роддом, а потом обратно. С одним нюансом: ни роддома, ни дурдома тут нет, и беса изгнать некому, а значит, сидеть мне остаток дней на привязи. Роды у меня она, безусловно, примет, и кормить меня будут, чтоб молоко не пропало, но к детям на всякий случай не подпустят. Допрыгалась, балерина!

Если б не Мишка, я так ничего бы и не поняла, списала всё на некую навязчивую иллюзию, типа сна наяву. У меня так бывает – всплывёт в памяти что-то, покрутится и снова забудется. Тут виноват он, чертёнок: это он отвлёк Полину от диагностики, а меня уберёг от шизофрении. Наш сорванец прибежал запыхавшийся, стырил корешок, сунул в рот и зачем-то полез на поленницу выложенных для просушки дров.

– Не хватай немытыми руками!.. – запоздало напустилась на него Полина, а поленница с грохотом обрушилась, – Чего тебе там надо?

– Косте срочно нужен куяк, – прошепелявил Мишка, – Он сказал, возьми, где дрова.

– Сколько тебе раз повторять: не смей говорить свои мерзкие словечки!.. Это – топор, понятно?

– Никакие они не мерзкие! Костя сам так всегда говорит, когда рубит!.. А где он?

– На, – она подала мальчику самый большой из наших топоров – оставшуюся памятью о Романе «секиру», – Хотя погоди, он для тебя слишком тяжёлый. Я сама отнесу. Там что, бревно к берегу прибило?

– Никакое не бревно, и он сказал, чтобы я сам его принёс, а бабам на берегу делать нечего!.. Вас нам только не хватало!..

– Что ты сказал?.. – Полина ухватила его за ухо, – Бабам?!

– Ой, пусти, больно!.. – Мишка выкрутился и отбежал, волоча топор за собой, – И про баб – это не я сказал, а Костя!.. А бревна там и правда нет!

– А если не бревно, зачем ему там топор?

– Говорю же, нет там никакого бревна!.. Там зверюга из моря вылезла вот такая здоровущая, – он широко развёл руки, – Шипит, свистит и Костю съесть хочет!..


А моя музыка продолжала звучать, более того, к инструментальным трелям присоединился вокал. Дивный голос выводил фиоритуры на незнакомом языке, но – о чудо чудное – я понимала смысл чужестранных фраз, и предо мною раскрывалась полная тайн и печали история какого-то древнего народа.

«…Это были не люди, нет. Тильсы – так называли себя ни на кого не похожие обитатели моря – жили на островах у слияния двух морей. Они ни с кем не враждовали, никому не мешали, они любили жизнь, любили музыку, пение, и бескорыстно дарили своё искусство всем, кто мог их услышать.

 К несчастью, эти существа, будучи сами по себе долговечными, могли иметь потомство лишь единожды в сотню лет и потому оказались очень уязвимы перед лицом болезней, стихии и естественных врагов – акул, дельфинов и хищных птиц. К тому же люди, которым довелось хоть раз услыхать чудесное пение, порой теряли способность управлять своими кораблями, что в здешних опасных водах приводило к крушениям и гибели.

Так родился миф о сиренах, чьи колдовские голоса губят беспечных мореплавателей. Началась охота, и тильсы были вынуждены прятаться, чтобы избежать поголовного истребления.

С тех пор прошли многие столетия. Из тысяч когда-то обитавших в этом море тильсов в живых оставались считанные десятки, но и этим немногим выжить оказалось не суждено: наступил ДЕНЬ МНОГИХ СОЛНЦ.

В тот день много раз прогремел страшный гром, словно над землёй сходились, сталкивались, расходились и вновь сходились одновременно сотни тысяч гроз, над сушей, над волнами и под водой вспыхнули десятки солнц, и их лучи испепелили всё живое...»

– Может, приляжешь? – спросила Полина.

– Зачем?

– Иди-иди, отдохни, я тут сама справлюсь.

Я встала, чувствуя себя словно спящей – слова странной песни-баллады, сопровождаемой до боли тоскливыми звуками то ли флейты, то ли скрипки, слышались ещё отчётливее, и они, казалось мне теперь, рождались не в моей голове, а приходили откуда-то снаружи. И вдруг мне стало понятно, откуда они идут. Они приходят с берега, оттуда, где, по Мишкиным словам, «из моря вылезла какая-то здоровая зверюга».

Музыка зазвенела пронзительно, и танцевать под неё мне уже не хотелось. Хотелось плакать.

«…Погибали многие рыбы и птицы, умерло множество акул и дельфинов. Погибли и тильсы. Я, Иси-ё-Итти, остался жив лишь чудом: накануне получил рану в схватке с акулой и отлёживался в глубоком гроте, где меня не сожгли лучи и не настигла гигантская смертоносная волна. А моей семьи не стало, и сейчас я один, один-одинёшенек на всём свете. Одному жить очень и очень грустно, поэтому я искал того, с кем можно пообщаться, кто способен услышать мою музыку и пение. Искал долго и вот наконец нашёл. Слушай же, слушай, мой друг, мой новый добрый друг!..»


Я бежала, спотыкаясь о камни, сбивая в кровь ноги, и сипела: «Не надо, Костя, не надо, подожди…»

А когда до берега осталось совсем немного, я увидела их – Костю и его, моего музыканта. Он лежал перед человеком, приподнявшись на передних лапах, и, конечно же, не осознавал грозящей ему опасности.

Топор в человечьих руках поднялся высоко-высоко, сверкнул на солнце острым лезвием…

И тогда мой голос, мой давно потерянный голос вернулся. Я сипела и хрипела на концертах в ночном клубе, я сипела и хрипела, оплакивая маму, папу, бабушку и всё человечество, я сипела и хрипела, когда рожала Машеньку, а в ту секунду мой голос вернулся и прорезался истошным свинячьим визгом. От этого визга заложило уши даже у меня самой.

 – Нет!! – закричала я, и мне показалось: весь мир, сам Космос кричит вместе со мной, – Не-е-ет!!!

– Кху-як! – ответил миру, мне и Космосу Котик, с размаху опуская топор.

И песня смолкла.


И снова моя память развалилась на кусочки, как растоптанное зеркало.

Вот первый: я бросаюсь на Котика с кулаками, вижу его удивлённые глаза и кровь из разбитого носа, слышу свои слова. «Убийца! – визжу я ему в лицо, – Варвар!.. Бандит!.. Палач!..»

А он, не сопротивляясь, покорно сносит побои. Жмурится, отворачивается, оберегая глаза от моих когтей, глядит на меня, как на умалишённую, и повторяет: «Да какие песни?.. Какая, на хрен, музыка?!.. Не слышал я никаких песен, мамой клянусь, не слышал!.. Это ты у нас натура утончённая, а я, уж извини, никакого искусства тут не наблюдаю, а вижу только тюленя… или моржа… Туговат на; ухо, не расслышал, виноват!»

Второй: я, еле переставляя ноги, бреду прочь по мокрому песку, Полина идёт рядом, поддерживая меня и не давая упасть. Теперь кричит и плачет она: «Дура набитая!.. Идиотка!.. Тебе же сказано – лежать!.. О себе не думаешь – о ребёнке подумай!»

Третий: они веселы в предвкушении сытной еды, они смеются, пляшут вокруг костра.  На огне жарится, дымится ароматное мясо, Котик поочерёдно подбрасывает вверх наших детей и припевает: «Веет-веет ветерок, ветерок… раздувает костерок, костерок… К нам пришёл морской бычок, дурачок!.. Скоро будет шашлычок, шашлычок!»

А я сижу в стороне, меня тошнит, и Полина поливает мою голову холодной водой.


Теперь все сыты и спят, а я, голодная, поддерживаю огонь. Он должен быть небольшим, но постоянным, и дрова нужно класть не совсем сухие, чтобы давали достаточно дыма для копчения мяса.

В очаг ложится очередное полено, а перед глазами встаёт очередной осколок. 

Мне не совсем понятно, видела ли, слышала ли я это на самом деле, или в моих мозгах снова какие-то галлюцинации, но вот оно, как наяву: Полина уводит меня от берега, Кости и убитого им зверя, мы уже далеко, и расслышать что-либо за шумом прибоя было бы очень трудно, невозможно. Но я слышу и вижу.

Я вижу, как мужчина смотрит в потухшие глаза, и слышу его слова:

«Ты спросил, кто я и как меня зовут. Я отвечу, хотя тебе это уже безразлично. Как меня зовут – неважно. Важно, что я – человек. Че-ло-век!.. Понял, ты, уродина ползучая?..

Ты надеялся запудрить мне мозги своими флейтами, а потом ухватить за; ногу и утащить в море, на прокорм себе и своим детишкам?.. Шалишь, брат, не выйдет!.. Я, видишь ли, в школе учился и Гомера читал, в курсе…

Тебе, зубастый, невдомёк, а я помню, про Одиссея: «…И рассказала Цирцея-царица: В море с тобою может случиться беда!.. Там, среди скал и утёсов, сирены живут. Адские эти создания ласковой песней своею всех обольщают людей, что встречаются с ними. Кто по незнанью беспечно приблизится к ним и голос манящий услышит, тот не вернётся домой никогда!..» Вот так, приятель – кто предупреждён, тот вооружён!»

Он входит в прибой, смывает кровь с рук и кричит, обращаясь к морю:

«Эй, вы там, плавучие, ползучие, летучие и прочие!.. Кто бы вы ни были, заруби;те себе на носу: это – моя земля!.. Всем слышно?.. МОЯ!.. Там, у себя в морях-океанах, можете творить всё что угодно, а сюда не суйтесь!.. Занято здесь, понятно?.. Это говорю вам я – ЧЕЛОВЕК!» 


Эпилог

Пока все спят, я ещё немного позанимаюсь моим дневником, а с рассветом разбужу Киру, передам ей вахту у огня. Она будет недовольна, как любой человек, разбуженный рано утром, немного поворчит, потом сядет на моё место, а я пойду на берег и стану слушать море. Отныне я буду делать это дважды в день, на рассвете и перед закатом.

Я буду слушать и надеяться. Ведь невозможно, несправедливо, чтобы он, И;си, оставался единственным, последним морским музыкантом и певцом на Земле!.. Ведь это же кого-то из них я слышала там, на Ладоге, и значит, есть, наверняка есть где-то ещё его сородичи, братья и сёстры, дети, внуки наконец!..

Я буду верить, надеяться, слушать и ждать, а ещё – вспоминать всю музыку, под которую танцевала, вспоминать и всей силой мысли посылать туда, за горизонт, где её когда-нибудь услышит и ощутит кто-то, способный услышать и ощутить.

Я верю: однажды мне ответят. Иначе просто не может быть. А когда это наконец случится, я возьму с собой Машеньку.  Она не такая, как её отец, и не такая, как Полина и Кира, я чувствую в ней ту же способность, что есть во мне самой – способность воспринять чудо, услышать не ушами, а сердцем эти волшебные звуки. Она обязательно услышит их вместе со мной.

И тогда я начну учить её танцевать.

КОНЕЦ