Евклидова геометрия

Иван хорошо помнит день, когда отец подсадил его в кабину новенького ЗИСа. С глухим металлическим  звуком захлопнулась дверь. Мальчишка сполз на край огромного черного сидения и уставился в широкое окно. Знакомые улицы Речицы в этот день казались совсем иными. Взрослые дяденьки и тетеньки смотрели на него, гордо сидящего в кабине, снизу вверх, а деревья и дома, казавшиеся огромными  и неподвижными с земли, с быстротой пролетали за окном грузовика. Еще интереснее оказалась дорога за городом. Прямая и ровная, она стремилась куда-то вдаль. Кажется, машина вот-вот домчится туда, где сужается междупутье, но грузовик летит и вновь, и вновь буфером раздвигает обочины. И каждый перекресток, расширяясь по мере приближения, становится бескрайним.
Через несколько лет в школе Иван услышал, что в Древней Греции был такой математик Евклид. Он говорил, что параллельные линии нигде и ни в какой точке никогда не соприкасаются. Иван тогда буркнул, что и без какого-то там  Евклида это давно знает. Когда же учитель сказал: «Великий русский математик Лобачевский говорит, что они пересекаются в космосе», Иван с радостью крикнул уже вслух: «Мы в космосе не живем!» И видел широкую, светлую дорогу среди деревьев и полей -- до самого горизонта, по которой он летит на большой и сильной машине.
Права на вождение автомобиля Иван получил еще в школе, а перед армией успел даже поработать на молоковозе. Ранним утром собирал по фермам молоко и завозил на завод в Речицу. В какое-то время завод встал на ремонт, и молоко приходилось возить уже в Гомель. Так что, когда Ивана призвали в армию, его признали здесь уже опытным водителем и доверили возить командира полка. Особое положение позволили Ивану избавиться и от бессмысленной маршировки на строевом плацу и дедовщины. В казарму он старался приходить попозже. Задерживался, «вылизывал» и выдраивал свой УАЗик. Прапорщик -- механик автопарка, поощряя любознательность солдата, учил регулировать зажигание и карбюратор, бортировать колеса. Даже в помывке машины были свои тонкости. Первую грязь с машины надо удалять тряпкой, наставлял прапорщик, второй раз -- смывать ладонью, чтобы чувствовалась каждая песчинка на стекле или капоте.
Одно было плохо. Рейсы были короткими. От квартиры командира -- в полк, оттуда по батальонам. Настоящими приключениями были редкие поездки в дивизию в Минск, да еще на рыбалку на Неман. А Ивану все виделась своя большая дорога, сливающаяся с горизонтом.
За этой дорогой он и собрался после дембеля на Север. «Кривоногая» «Татра» с хриплым «голосом» свистящего ресивера на несколько лет стала родной для Ивана. Чешский самосвал честно трудился на отсыпке дорог на нефтяных месторождениях у самой дужки Полярного круга. Работал  Иван вахтовым методом, по двенадцать часов за рулем. Та самая прямая и бесконечная дорога, что виделась ему с детства, рождалась на его глазах. Сначала громыхающей гусеницей ползли по ней самосвалы с песком. Затем, плита за плитой, росла бетонка.  И вот дорога прямою линией пролегла на север, будто огромный плуг прошелся по бесконечным лесным просторам, ровно расставив по сторонам вековечные сосны.
Не приходилось скучать и во время отдыха меж вахтами в Речице. К тому времени умерла бабушка Ивана, оставив внуку наследство -- небольшой дом на одной из тихих улиц Речицы. Было время, были деньги, было желание, и Иван затеял ремонт. Он с удовольствием брал в руки и молоток, и рубанок, и кисть. Вот только перебрать старую печь самостоятельно не мог. Уж больно хитроумный это агрегат.
И вот мастер нашелся. Ивану он казался стариком – за пятьдесят. В меру словоохотливый,  в меру стеснительный, и на удивление в этой профессии
-- трезвенник, он держал Ивана за разнорабочего, но тому больше нравилось звание «помогала» – ученик, помощник. Иван старался запомнить каждую мелочь, от рецептуры раствора до тонкости кладки каждого рядка кирпича.
Выложив фундамент будущей печи, мастер спросил тогда Ивана:
-- Кто сейчас в хате?
--  Да никого… Мы с вами, -- ответил Иван неуверенно.
-- Есть еще кое-кто. Дом-то старый. Значит, есть домовой. Его надо угостить. Водку мы с тобой не пьем, а вот чайком можно… Трескунчиков-то не слышал? Это он о себе голос подает…
Мастер положил кусочек сахара на место будущей топки и расставил кирпичи всухую, размечая общий план.
-- Когда печка гудит, тоже нехорошо. Уносит жар, хоть дрова привязывай, -- рассуждает мастер и продолжает прежний разговор, -- Домовой хоть и молчун, но злопамятный. С ним лучше не шути. Не угодишь ему, не потрафишь, умучает. Сотворит какую-нибудь шкоду.
Глядя, как занимались дрова в новой печи, Иван вспомнил, как в детстве он любил, открыв дверцу, смотреть на огонь. Огонь завораживал: мальчик никак не мог взять в толк, из чего состоит пламя, как не мог представить, что в безвоздушном пространстве гиря и пушинка падают одновременно.
Он понимал, почему спичка зажигает бумагу, а бумага — дрова, но понять, что же такое сам огонь, не мог. Даже из объяснений учительницы, он так и не смог уяснить, как все-таки «делается пламя». Но, закрывая дверцу и слушая гудения пламени в трубе, он твердо знал, что пламя живое, потому что у огня есть голос.
Работая на Севере, получая приличную зарплату, Иван почувствовал себя независимым, а, построив собственный дом, стал, как ему казалось, самостоятельным. В то время он швырял деньгами с щедростью человека крепко уверенного в своем счастье. Выпивкой он не злоупотреблял, а вот девушек менял практически с каждой вахтой. Даже проверял себя, улетая на Север, будет ли скучать по очередной пассии. И всегда, возвращаясь, старался не продолжать знакомства. Неприятны были женские слезы и сцены, но Иван не мог себе представить, что кто-то из его бывших возлюбленных может остаться в его доме навсегда. Мать упрекала: когда ты угомонишься? А отец ухмылялся: успеет ярмо надеть, соловей поет, пока в гнезде птенцы ни появятся.
Но вот после какой-то вечеринки маленькая, стройная с грустными черными глазами девушка шла за Иваном в его дом молча и безропотно, но, когда он быстро и привычно повалил ее на кровать, вдруг заплакала. Иван, не зная, что предпринять, враз протрезвел. Пытался проводить новую подругу домой, но та осталась. Да так вышло, что надолго.
Впервые на Севере Иван ждал, когда окончится вахта, и он вновь увидит свою Любу. Встречая его дома, но плакала, провожая его на очередную вахту, плакала опять. Веселые, блестящие глаза Любы Иван видел только на свадьбе, да после рождения детей. Сначала сына, а потом и дочь.
С Севера пришлось вернуться в Речицу. Мечта о большой дороге осталась детским воспоминанием. Устроился на вахтовый автобус КАвЗик, доставлял  буровиков и ремонтников на скважины. С этого времени жизнь вдруг будто остановилась. Годы прошли, а вспоминаются лишь яркие пунктиры в бессмысленности дней. Получил квартиру, купил машину. Сын женился, на месте старой хаты построил новый дом. Дочь, вся в мать безмолвная и слезливая, привела в квартиру мужа. Иван попытался подружиться с зятем. Ну, там рыбалка, охота, сто граммов вечером по-семейному. Не получилось. По началу хоть собирались вместе в зале у телевизора, потом молодые поставили телевизор у себя в спальне. Так что жили в одной квартире, а словно в общаге -- каждый на своей волне. Со всем этим Иван давно смирился, но не мог понять, почему сын с дочкой  никак детьми не разживутся? Пытался спрашивать -- отмахиваются. В общем, не по-людски как-то.
Ворчу, старею, думал Иван. Вставал по утрам и чувствовал, как поскрипывают в коленях и между лопатками кристаллы соли. Не хотелось верить, что старость. Старел за рулем автомобиля, за столом или бессмысленно уставившись в телевизор. Он любил свою работу и бессонной ночью подгонял будильник. Потом останавливал себя: куда спешишь, к той же старости, а ведь каждая секунда жизни необратима! Очередной день проходит, а вспомнить нечего. Каждый день Иван мотался на своем автобусе по лесным проселкам. Вот выпал снег – вблизи светло-серый, вдали голубой. Проклюнулась первая травка – мяконькая, изумрудная. Песок на дороге прогрелся на солнце – разуться, да побежать! А вот уже первая голубая паутинка слетает с веточки – не на ней ли держится все живое на Земле?
Была у Ивана, правда, одна отдушина. Пятница – день водителя, когда было можно собраться с друзьями по гаражу, выпить и поговорить «за жизнь». Собирались обычно в небольшом кафе, что находилось по дороге из гаража в город и называлось почему-то «Взлет». Официантки привычно сдвигали пару столов в углу у окна. Во главе садился механик, украинец с фамилией Наливайко. Большой, широкий, с жирным лбом, прочерченным глубокими морщинами, он водку наливал виртуозно, не глядя на рюмки и с аптекарской точностью. А наблюдать за тем,  как он пил горелку, собиралось все кафе. В свою огромную лапищу он брал сразу четыре граненных 100-грамовика. Первый, что располагался между большим и указательным пальцем, наливался полным. В трех последующих рюмках, удерживаемых остальными пальцами, водка убывала ровно на десять граммов. Это не потому, что Наливайко не мог удержать, а тем более, сразу выпить полные чарки, просто его круглая, лопатоподобная ручища напоминала ковшовый экскаватор, поочередно опрокидывающий в рот стаканчик за стаканчиком. Видно было, что водочка шла ему забористо, захватывала дух и веселила рот.
Наливайко еще недавно был начальником автоколонны и в водительской компании, конечно, не появлялся, но когда его перевили в механики по выпуску машин, стал «ближе к народу» и оказался в шоферской братии. Иван с Наливайко обычно «выходили в финал», когда оставались одни за столом, в то время как другие участники застолья уже покидали кафе. Однажды Иван не удержался и спросил Наливайко о причинах его рокировки в механики.
Тот внезапно начал с вопроса:
-- Ты жену свою любишь?
Иван неожиданно для себя ляпнул:
-- Люблю, только как-то … наизусть.
-- А я свою, похоже, так наизусть не выучил. Сначала мне даже нравилось, что она командует. Значит, любит, заботится, да и мне меньше проблем. А вышло так, что начал я плясать под ее дудку, как медведь в цирке. Характер  у нее вконец прохудился. Ты представляешь, сколько надо было потрудиться, чтобы убить во мне меня, мой характер! Я вот такой увалень, большой и добрый раб. Все, что ни делаешь, не по ней. Сел – почему ты сидишь? Встал – почему ты стоишь? Лег – почему лежишь? Гуляю – почему гуляешь? Не гуляю – почему не гуляешь? Дома я для нее – ноль. А на работе, считала, что меня затирают, тормозят, получаю меньше всех и постоять за себя не могу. Поперлась к начальнику управления, не весть чего наболтала. И вот чего добилась, -- Наливайко довольно потер руки. – А я рад, что так все получилось, и хоть кто-то поставил ее на место. Сначала в доме был дым коромыслом, а теперь вот не против и моих застолий по пятницам.
Друзья завидовали Ивану. Жена у него ангел. Не в чем не перечила. Рыбалка, охота, футбол – пожалуйста. Заведи он любовницу, кажется, не заметила бы. Иван привык к Любе и ощущал ее отсутствие только, когда по каким-то причинам не был вовремя подан обед или в холодильнике не оказалось необходимых продуктов. Услышал когда-то Иван, что любить – не смотреть друг на друга, а смотреть в одну сторону. Они с женой давно смотрели в разные стороны. Иван все чаще старался задержаться на работе, уехать на рыбалку или охоту, а в последнее время провести время в компании за бутылкой. Люба ночами напролет лепила какие-то фигурки из соленого теста, потом разукрашивала их красками. Вся квартира была заставлена фигурками рыбками, птицами и вообще непонятными Ивану зверями.
Она даже не замечала, что Иван все чаще стал приходить домой подшафе. А Ивану уже казалось, что без водки никак. Иначе боль, которая радость, которая счастье, которая беда, разорвет на мелкие ошметья. Он вдруг потерял все ориентиры, исчезло чувство направления и уверенности в своих поступках. Казалось, что начинает бессмысленно кружить. Все чаще признавался себе: все, жизнь прошла. Смысла в ней нет. А, может, и не было вовсе. И уже не будет. И непонятно, как с этим знанием жить дальше. С растерянностью и равнодушием.
Остановился Иван также неожиданно. В один день понял, почему мужики вокруг пьянствуют, спиваются -- потому что ни руки, ни душа не заняты.
Но вот как-то утром по привычке рассматривая маршрут к новой буровой, Иван увидел на карте дорогу, что проходила через деревню с названием Лесное. Далекие и сладкие воспоминания вдруг затеплились в душе. Доставив вахту по назначению, он под каким-то предлогом свернул на проселок и вскоре у столба с знаком «Лесное». Почти сорок лет прошло, как их, десятиклассников, перед началом учебного года направили сюда в колхоз, помогать убирать картошку. Тогда это была центральная усадьба с мехдвором, фермой, зданием правления колхоза на высоком фундаменте, добротным Домом культуры и сельпо.
Иван помнил, что рядом с деревней бежала речка без названия такая узкая, что в талии ее можно было перехватить двумя руками. За узким с деревянными сваями мостиком было картофельное поле, а за ним лес. Иван вспомнил, как на его опушку вышла целая семья лосей: величавый отец, поджарая и сильная мать и тонконогий пегашек-лосенок. Весь класс токда побросал работу, и долго любовались на зверей. Первыми утолили любопытство лоси, неспешно удаляясь в чащу. За годы поле заросло мелколесьем, а на месте моста трухлявым гнилозубьем торчали из реки старые бревна опор, и вода под ними бурлила, раскачивала их, стараясь вырвать из расщелины рта былые, ненужные теперь обломки.
На месте деревни стояли только несколько пустоглазых бревенчатых развалюх. Рядом лежали на земле останки хат, еле угадываемые уже в высокой густой траве, разнузданно расцвеченной желтыми, синими, белыми пятнами роскошных луговых цветов. И только за ручейком и пролеском виднелась серая, как волчья шерсть, крыша. Подойдя ближе, Иван узнал дом, где они с еще двумя одноклассниками квартировали у пожилого механизатора. Он тогда жаловался: дети разбежались, для кого построил этот дом из вечных осиновых бревен?
На удивление в доме целой была крыша, сохранились и окна. Видно, хозяева до последнего сопротивлялись переселению отсюда или в другое место или в другой мир. Ступив на высокое крыльцо, потянул незапертую дверь. Старая, мудрая дверь подалась не сразу -- ее темные вздохи впускали и выпускали обитателей дома, а сейчас она, видно, запамятовала это.
Внутри все оставалось на своих местах. Даже закопченный чугун в печи и тусклые аллюминевые вилки в пол литровой банке на пыльном столе.
Иван хорошо помнил этот стол у окна, на который хозяйка дома ставила вынутую из печи сковороду со скворчащими драниками. А за дверью,  «передняя хата» с тремя окнами, в которые они, мальчишки, забирались ночью после танцев в клубе. Днем под окнами гуляли вальяжные и сварливые индюки, и Иван любил подзывать их к себе, посылая зеркальцем зайчиков.
Возвращаясь к автобусу, Иван еще раз оглянулся. Он не знал судьбу его хозяев, но если былая деревня напоминала запущенное кладбище, то этот дом жил! У дороги Иван увидел оборванную линию электропередач, а в ведь когда-то провода уходили, не пересекаясь, вдаль далекую. Как в детстве он пощупал землю рядом с собой, нашел небольшой камешек и, размахнувшись, бросил в провода. Бросок оказался удачным. Камень попал в провод, отскочил, попал во второй, а затем в третий, но Иван не  услышал никакого звука. Раньше, помнит Иван, раздавался тихий звон, как если бы гитарную струну легко тронули медиатором. Это потому,  что тогда провода были живыми, они были под напряжением, решил Иван.
Теперь в рабочие дни при каждом удобном случае Иван старался наведать дом в Лесном. Потом стал на своей машине приезжать и в выходные. Не зная зачем, привез инструмент, отремонтировал крыльцо, крышу. Навел порядок и в доме,  потом долго ходил вокруг печи. Штукатурка на ней во многих местах потрескалась, видны были даже сквозные, черные от прорвавшегося из печного нутра дыма, дыры.
Решил переложить печь сам. Разбирал аккуратно, тщательно вычерчивая положение кирпичей на каждом уровне кладки. Недостающие кирпичи решил собирать по деревне. Наиболее сохранившимся был фундамент Дома культуры. Иван вспоминал, где был зал, у глухой стены которого, чтобы освободить место для танцев, горкой были сложены скамейки. Одноклассница Зойка, на которую он раньше не обращал внимания, в эту осень вдруг стала заметной и волнующей. Однажды, возвращаясь с поля в  кузове трактора, Зойка села на руку Ивана, которой он держался за борт. Горячее тело девушки обожгло, но Иван боялся, что скоро дорога окончится и Зойка поднимется. Потом они танцевали в этом зале и целовались на скамейке под сиренью.
Теперь каждый вечер перед выездом «на дом» Иван планировал, какой кирпич, в какое место положит, как выведет трубу, как затопит печь и из трубы в бесконечное черное небо полетят горячие искры. И вот такой день настал. Иван любовно погладил пахнущую свежей известью печь, затем открыл до предела заслонку, натолкал под дрова березовой коры, чиркнул спичку, затрещало. Но не успел он закрыть дверцу, как печка взорвалась дымом из всех видимых и невидимых щелей.  Да так густо, так плотно, что самой печки не видать. Закашлявшись, Иван подбежал и распахнул окна. Вот-те мастер, что-то напортачил! А может сырая печь еще, может пробка какая, пробьет? Дрова в печи трещат, значит горит. Выскочил на улицу, дым из трубы тянется тонкой струйкой, а из окон – валит. Праздничная, нарядная печь почернела, закоптились выдраенные накануне Иваном стены и потолок.
-- Топлю по-черному, -- крутилось в голове у Ивана.
Он покидал в окна на траву из печи наполовину обуглившиеся головешки. Хотелось, плюнуть, бросить этот дом и сбежать в квартиру к побрякушкам из соленого теста. Вышел, сел на отремонтированное крыльцо. Пытался восстановить в памяти всю свою работу: какой раствор замешивал, как кирпич укладывал. Невольно сравнивал себя с тем мастером, которому помогал складывать печь в бабкином доме. И тут его сразила мысль: домовой, дом-то живой! Может, и правда хозяина обидел, и погрозил он. Вернулся в дом, налил в стопу водки. Часть брызнул в топку, остальное поставил на печь. С каким-то волнением открыл дверцу, на газету наложил тонко наколотые щепки – занялись, весело заиграл огонек. Положил полешко, другое — заговорила печечка, задрожала жадно, будто голодная. Собрал под окном, сложил в топку давешние обгоревшие дрова, приняла и их не дымит, уж совсем разошлась.
Стемнело, но Иван не зажигал ни привезенные свечи, ни найденный в чулане старинный керосиновый фонарь – «летучую мышь». Он сидел у открытой створки печи, как в детстве, не понимал, из чего же сделан огонь и почему его горячее движение так завораживает. И ему вновь захотелось в дорогу, ощущать, как манит ее бесконечность.
Когда он выехал на проселок, тяжелая сырая темень уже лежала по обе стороны дороги. Лишь изредка вспыхивали в этой тьме слабые огоньки недогрызенных полесских деревень. Пригородная трасса ослепила белыми снопами встречных машин. Но Ивана манили красные пунктиры идущих впереди автомобилей.