Зачем я рожден?

У нас в ракетном дивизионе дедовщины не было. Мы ее вывели, как какую-нибудь проказу или паразитов. Мы это Вовка Петришин, Сашка Белоус, Левон Саакян и я. Познакомились мы в темном покрытым брезентом кузове ЗИЛа, в котором нас везли на новое место службы в окрестностях Алма-Аты. Меня, младшего сержанта, -- после окончания учебки, остальных, ефрейторов, после службы в спортроте. Все они были кандидатами в мастера спорта. Петришин -- по волейболу, Белоус – по боксу, Саакян – по самбо. Полгода они защищали честь округа в различных соревнованиях, но затем начальство решило с профессиональным спортом в армии «завязать», а спортсменов отправить в действующие подразделения.
Вовка харьковчанин, высоченный, за метр девяносто, с плоским лицом, где над синими глазами домиком возвышались бесцветные брови, а на лбу уже проглядывали заметные залысины. Во всей его фигуре, прямых широких плечах и похожих на весла руках, чувствовалась природная сила. Сашка был ростом несколько ниже, но тоже довольно высок и крепок. Хотя и носил он славянскую фамилию, на вид -- абрек абреком: черноволос, с горбатым носом и продолговатым лицом, на котором постоянно проступала синева неимоверно быстро растущей щетины. Внешность эту как-то объясняло то, что родом он был из Майкопа. Третий мой новый знакомый – Левон тоже был родом с юга, из Армении. Был он среднего роста, коренаст и ловок.
В часть мы прибыли в конце ноября. В это время на юге темнеет мгновенно. Когда, откинув брезентовый полог, спрыгнули из кузова на землю, перед нами в голой степи предстал огромный металлический ангар. В черноте ночи его длинные тусклые окна на полукруглой поверхности напоминали ребра на безжизненном теле. Вход в небольшой, сбитый из досок тамбур освещала одиноко подрагивающая лампочка. В казарме в четыре ряда стояли двух ярусные солдатские кровати, за которыми находились длинные столы с грубо сбитыми скамьями под ними. Это место было для нас в последующем и учебным классом, и столовой, в торцевой стенке которой было раздаточное окно в пристроенную за стеной кухню, и дверь в умывальник.
Отапливался ангар калорифером, питающимся электроэнергией от дизель-генератора. Как-то отогреться можно было, только подойдя к самому вентилятору,  который нагнетал тут же остывающий воздух. Чуть дальше стоял неимоверный холод. Спать ложились в полной форме. Снимали только сапоги. Гимнастерка, брюки, портянки, шапки, завязанные на тесемки. Поверх байкового одеяла мостили еще шинель и бушлат.
В казарме, по сути, было не одно, как значились официально, а два подразделения. Большую часть занимали «деды», которых прислали сюда на «дембельскую» работу -- строить фундаменты под ракетные ангары. Нас же, человек десять «молодых», учили работать на новой технике, которой в скором времени предстояло приступить к боевому дежурству на этой позиции. Держались мы вместе и дембеля нас высокомерно не замечали, кроме пары случаев, когда они и в глухой степи ухитрялись найти выпивку. Тогда мы могли уйти от конфликтов.
Но вот наступил Новый год. Я заступил в наряд дежурным по кухне. Во время ужина подвыпившие дембеля начали подходить к раздаточному окну и требовать «уважения» -- дополнительной пайки. Дело закончилось тем, что кто-то из них запустил в дежурящего по кухне солдата алюминиевой тарелкой с кашей. Стараясь сохранить официальный тон, я крикнул в зал, что порции отпускаются строго по норме и иначе не будет. Тут же я увидел, как целый стол дембелей, скинув на пол посуду, крича и ругаясь, поднялись и отправились через казарму ко мне на кухню.
Отправив солдата в казарму через раздаточное окно за подмогой, я встал в узком проходе, держа  на перевесе в руках «разводящий», -- длинный и тяжелый половник, которым армейские повара орудуют в котлах. Но  пустить его в ход я не успел. Пока пьяная свора с матами и угрозами, опрокидывая разделочные столы и посуду, приближалась ко мне, позади разбуянившихся «стариков» я увидел своих друзей. Высоченный Петришин шел первым. Своими огромными лапами он бил обиженных дембелей по головам, словно по волейбольным мячам. За ним следовал Сашка. Короткими хуками с левой и правой он «косил» буянов, как траву. А Левону оставалось только бросками через бедро выбрасывать «тела» за дверь.
Наутро замполит вызвал нас всех к себе. Когда я доложил все обстоятельства происшествия, он поинтересовался, сколько было дембелей, а, выслушав, улыбнулся: «Нарвались, больше не лезут? Ну и ладно».
На этом дедовщина в нашей казарме вывелась. Вскоре строительство позиции было закончено, мы начали охранять небо тогдашней столицы Казахстана Алма-Аты. Поскольку дивизион был оснащен новейшей в то время ракетой С-200-Вега, на торжества по поводу вступления на боевое дежурство к нам приехали глава Казахстана Кунаев и командующий среднеазиатского военного округа генерал-полковник Лященко. Приехали вдвоем, без всякой охраны, усевшись рядом на заднем сидении черной «Волги».
В обязанности нашего технического дивизиона входило проверить все параметры боевой части ракеты, собрать «изделие», подсоединив обе ступени, и заправить ее баки горючим и окислителем. Затем она передавалась стартовому дивизиону и выставлялась на пусковую установку, напоминая в боевом изготовлении гагринский «Восток».
Весной в дивизионе уже была теплая казарма, с учебными классами, плацем, спортплощадкой рядом, где мы уже готовили молодых солдат. Я был назначен командиром первого отделения, которое помогало офицерам проводить регламентные работы, готовить головку самонаведения и боевую часть. Сашка Белоусов командовал отделением, которое собирало изделие, а Левон Саакян – отделением заправщиков. Вовка же Петришин стал старшиной дивизиона. Начались обычные армейские будни с кроссами, строевыми занятиями, боевой учебой. Все были на равных. Привилегия «стариков» была только в одном – быть примером для  молодежи.
Всякая работа требует оценки. Для ракетчиков – это ракетный пуск. Подготовка к боевым стрельбам, которые должны были проходить где-то в центральной части Казахстана на полигоне с загадочным названием Сары-Шаган, начиналась месяца за три. Мы изучали технику, учились определять причины неисправностей, качественно проводить регламентные работы, тренировались в выполнении нормативов по сбору, заправке, проверке параметров ракеты и доставке ее на боевую позицию.
     Наконец начинались сборы к передислокации. Готовили технику, запасные детали и узлы, которые могли бы потребоваться на полигоне при  стрельбе. Затем тягачи и ракеты в металлических пеналах были погружены на железнодорожный состав. Солдаты ехали в так называемых «людских» вагонах, которые представляли собой пульманы, предназначенные для доставки зерна. В них ставились буржуйки с запасом угля, также давались фонари с комплектом стеариновых свечей, и ещё доски для настила, на который ложились матрацы для отдыха в ночное время.
Дверной проем для безопасности закладывался доской.
     От Алма-Аты до озера Балхаш, на берегу которого и располагался полигон, по карте – лапоть, всего-ничего, но наш поезд двигался по однопутке с многочисленными и долгими остановками для пропуска пассажирских и товарных поездов. Во время этих остановок мы успевали выскочить из вагонов и поиграть в футбол или в волейбол на выжженных солнцем полустанках.
На станцию Сары-Шаган мы прибыли ночью. Начались суета, гомон голосов, топот солдатских сапог, облегченные вздохи освобожденных от тяжести железнодорожных платформ, с которых со скрежетом сходили автомобильные тягачи. Особенно запомнилась в поднимающейся пыли отсвеченная автомобильными фарами плотная фигура командира бригады, который приглушенно, но властно рыкал: «Вперед, сынки, вперед! По законам военного времени я ж могу и расстрелять кого-нибудь!».
Разгрузка техники, как это любят подчеркивать военные, прошла в штатном режиме. И колонна тягачей с ракетами на полуприцепах послушной змейкой поползла по степи. Мощные лучи фар автомобилей тщетно искали впереди какую-либо преграду и только упирались в тугую темноту. В радостном рассвете серое длинное здание казармы выглядело особенно грустным и одиноким. Здесь, на одной из площадок полигона, проходила службу специальная рота, в обязанности которой входило: встретить часть, прибывшую на стрельбы, обеспечить быт личному составу и охрану техники. Занимались солдаты и сбор металлолома. Тягачами со всей степи стаскивали оставшиеся после пусков стартовые ускорители ракет и остатки мишеней. Их были целые горы. Чистота на территории роты была идеальная.  Бордюры были побелены, а дорожки посыпаны дрествой -- красноватой каменной крошкой. Эта окаменевшая за тысячелетия на нещадном солнце глина была кругом, поэтому редкие кустики неизвестных растений казались посланцами Земли на Лунной поверхности.
Целыми днями в ожидании начала стрельб мы проводили под выгоревшем от зноя небом в подготовке техники и отрабатывании нормативов. Ночь тоже не приносила облегчения. По примеру своих соседей по казарме – солдат из роты обслуживания – мы ложились спать под мокрые простыни и только  тогда засыпали. Встречались мы с местными бойцами только в столовой, в курилке перед тем, как отправиться на полигон, и вечером в казарме. Но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: тут царит дедовщина. Одни и те же лица можно было встретить и в наряде, и на уборке территории, тогда как другие большинство времени проводили в курилке или в каком-нибудь укромном месте в тенечке.
Однажды, проходя по расположению роты в казарме, я видел, как крепыш-сержант, круглый с розовыми щеками, проверял содержимое прикроватных тумбочек у своих подчиненных. На пол летели пачки писем, тетради, какие-то баночки и тюбики. Прямо под ноги ко мне упала какая-то книга. Я поднял ее. Это был сборник рубаи Омара Хайяма на фарси и в русском переводе.
--Что же это ты, сержант, классикой бросаешься, -- не удержался я от  замечания, поднимая сборник.
Крепыш с налитыми злобой глазами посмотрел на меня снизу вверх:
-- Этому чурке не классику читать надо, а устав учить. – Я увидел стоявшего рядом с ним на вытяжке молодого узбека с черными грустными глазами. -- И вообще, товарищ старший сержант, обратился он ко мне, командуйте в своем хозяйстве, а здесь я сам разберусь.
Я попытался возразить, но подошедший Петришин, взяв меня за руку, оттянул в сторону:
-- Он прав, нечего со своим уставом в чужой монастырь лезть.
Я отошел в сторону и под благодарным взглядом солдата прижал к груди сборник Хайяма. На следующее утро я увидел узбека рядом с курилкой. Он неумело затягивался сигаретой, часто покашливая. Звали его Фархот, призван в армию с первого курса пединститута.
-- Тебе ж не нравится курить, -- обратился я к Фархоту и протянул вчерашний сборник рубаи -- чего ж мучишься?
-- На перекур идти разрешают, кто не курит – работают. А Хайяма оставьте себе. На фарси я помню его наизусть. На русском языке все не так, – Фархот вдруг притих, а потом что-то распевно прочитал на фарси.
-- Что это? -- поинтересовался я.
-- Не поведал Всевышний, зачем пришли мы в этот мир и почему его покидаем…
В тот же день еще раз довелось встретиться с моим знакомым узбеком. После отбоя я ушел в Ленинскую комнату, чтобы почитать там рубаи Хайяма. Зачитался допоздна и пред сном заглянул в умывальник. Здесь Фархот, хозяйственным мылом и одежной щеткой драил кафельные стены.
-- Наряд отрабатываешь? – спросил я его.
-- Если б знал Хайям, как приходится расплачиваться за любовь к нему,
-- невесело ухмыльнулся узбек.
Через пару дней я вновь встретил Фархота в курилке. Он курил уже по-настоящему, «по-взрослому» и был явно чем-то расстроен.
-- Письмо получил. Невесту мою насильно за другого отдали. Это у нас бывает часто, -- тут он грустно взглянул на меня искрящимися антрацитом глазами. – А я вчера «дедам» их вонючие портянки ночью под подушки засунул. Пускай нюхают! Заставляли стирать, а я решил – хватит! Сегодня после отбоя думали «учить», да я в караул заступаю.
На следующий день у нас, наконец, должны были состояться стрельбы, поэтому отбой в дивизионе сделали пораньше. Но мы все равно ворочались в кроватях и не могли заснуть: ведь завтра впервые предстояло увидеть старт боевой ракеты! Сквозь сон я услышал какой-то хлопок и не мог понять, что это, пока ни услышал негромкое: «Кто не спит, подъем!». При свете одинокой лампочки в коридоре я увидел силуэт дежурного офицера с автоматом в руках. Наши с Вовкой Петришиным кровати стояли первыми при входе в казарму, поэтому мы сразу последовали за офицером  в умывальник. Здесь при свете луны сквозь узкое окно на белом полу мы увидели скорчившийся темный силуэт солдата. Он тихо стонал. Это был Фархот. Дежурный показал на автомат: «Себе в живот выстрелил». Перепуганный дневальный рассказывал, что когда Фархот среди ночи с автоматом в руках направился в казарму, тот думал, что он пошел расправляться в «дедами». Однако Фархот тут же вышел с каким-то листком в руках и, ничего не говоря, закрыл за собой дверь в  умывальник.
Когда мы с Петришиным укладывали Фархота на принесенный матрац и несли в машину, я увидел в руке у него смятый конверт, а губы его что-то шептали на фарси. Когда машина, в кабину которой сел дежурный офицер, а в кузове рядом с Фархотом устроились двое солдат, рванула с места, я глянул на свои руки. Они были в крови Фархота, будто это я был причиной его смерти.   
     На следующее утро не было времени обсуждать ночное происшествие. Наступил ответственный день, ради которого мы трудились не один месяц. Стрелять предстояло по крылатой ракете-мишени, которая имитировала стратегический бомбардировщик. Была прекрасная солнечная погода. Две ракеты на пусковых установках, натужно гудя, будто что-то высматривали в безоблачном небе. Наконец в нем появилась небольшая темная точка, которая, оставляя инверсионный след, быстро приближалась. Тут же раздался страшный грохот, одна из ракет, оставляя вокруг себя облако черного дыма и огня, сорвалась и устремилась навстречу цели.
Мы, «технари», облегченно вздохнули, ракета стартовала, значит, наша работа выполнена. Между тем ракета быстро набирала высоту, от нее попарно отвалились ускорители и она, превратившись в точку, стремительно приближалась к цели. Раздался взрыв, и стало ясно, что мишень поражена, она развалилась на две части, меньшая по курсу стала заваливаться вправо, основная же часть, объятая огнем, продолжала лететь,
рассыпаясь на ходу.
Вернувшись в казарму, первое, что я увидел, стоявшую у входа группу местных солдат и среди них сержанта. От обычной напыщенности и самоуверенности в нем ничего не осталось, он вызывал жалость сдувшегося старого футбольного мяча. Я подошел к нему и спросил:
-- Что с Фарходом?
Сержант затравленно глянул на меня:
-- Застрелился твой щенок, да еще из-за бабы, а нам расхлебывать! Вон особист всех потрошит.
Стоявший рядом Петришин вновь остановил меня.
По случаю отличной стрельбы предстоял праздничный ужин. А перед этим нас повезли на Балхаш купаться. Ехали в открытой машине, но даже вечером встречный ветер напоминал горячий воздух от калорифера, которым мы грелись зимой. При дневном свете станция Сары-Шаган представляла собой несколько десятков неказистых домиков с такими же невзрачными оградами из подручных материалов вокруг них, около
каждого домика на подставках то там, то здесь виднелись сигары от дополнительных баков самолетов, которые, наверное, использовались под душ и полива огородов. По улицам бродило несколько верблюдов с полинявшими облезлыми боками. Недалеко от станции виднелось озеро, выглядевшее миражем в окружающей пустыне.
Мы вчетвером: Вовка Петришин, Сашка Белоус, Левон Саакян и я долго входили в мелкие, соленоватые воды Балхаша. За спиной заходило к вечеру сжалившееся над людьми солнце. От него, переливаясь бликами, уходила зовущая куда-то дорожка. И шептал устами Хайяма тихий ветерок в прибрежных камышах:
«И никто не сказал, зачем я рожден
И зачем второпях моя жизнь уничтожена».