III. Эмпатия

Планета Аннатал
Город Соколово, Предгорный район

Муниципальная больница №12


27 августа 2333 года


24 августа в Соколово в общей сложности погибло 183 человека и было ранено больше трех тысяч. Для системы здравоохранения это серьёзный перегруз. Но такие побоища и просто инциденты наподобие произошедшего в "Горящих трубах" происходят каждый год, и система здравоохранения, с позволения сказать, уже адаптировалась. Во всех больницах приёмные покои модульной конструкции, и когда наступает "день Х", то все перегородки убираются, со складов извлекаются все резервные кровати для пациентов, и эти пациенты укладываются в огромном помещении будучи разделёнными только лёгкими белыми простынями. То есть никаких палат уже нет, триста больных находятся в одном большом помещении, и вокруг шумно. Медперсонал, хоть и старается вести себя потише, всё равно шумит, и это не говоря о сотнях посетителей. Большая часть пациентов уже в сознании, и подавляющую часть из них допрашивает полиция. Что приключилось, что вы видели - малейшие детали, которые могут оказаться ключевыми на судах, которые начнутся уже довольно скоро.

Полиция бросила практикантов на опросы пострадавших. Во-первых, практиканты ещё не обросли скорлупой цинизма, для них всё это действительно трагедии. Во-вторых, что ещё более важно, практиканты не будут задавать вопросы "и куда вас понесло?!". Это очень важно, критически важно. НЕОФИЦИАЛЬНО людям могут давать любые рекомендации, неофициально даже госслужащим 24-го могут раздавать отгулы. Но официальное признание государством даже того факта, что в столице есть неблагополучные районы, это расписка в собственном бессилии. А уж неспособность предотвратить насилие даже в трижды памятный день приводит к тому, что медийщики печатают статьи упоминая failed state - несостоявшееся государство. Они и так находятся на грани failed state в связи с происходящими процессами, так что практиканты ведущие допросы - наивные громоотводы, которые могут пустить всамделишную слезу, видя как отделали человека, просто оказавшегося не в то время, не в том месте.

Называя вещи своими именами, у Жени Михайлова в животе месиво после ранения в "Горящих трубах". Большинство внутренних органов необратимо повреждено, а пока его, по старинке, питают глюкозой, и он весь на обезболивающих не только для тела, но и для души. Его лечащий врач прекрасно понимает ситуации "Я протрезвел, а пока был пьян произошло ТАКОЕ!!!". Этого ТАКОГО в городе каждый день происходит столько, что если вывалить на одного человека всю криминальную хронику города и агломерации, то этот человек скорее всего спятит и, не справившись с циклопическим стрессом, попробует наложить на себя руки. Женю пытается опросить Камиль - молодая девчушка, приехавшая сюда из глуши Высоких Вогезов. Но она видит, что из его глаз практически постоянно льются слёзы, и она, зная, что Виллемина погибла, догадывается насколько ему сейчас невыразимо плохо. И этот опрос Камиль решает отложить. В конце концов Женя - не единственный пострадавший которого ей нужно опросить, есть и другие с которыми будет полегче. Как она их называет, "пострадавшие в одиночку". Даже с развороченными лёгкими, дыша через трубочку эти люди могут пытаться кричать что-то вроде "Мне плевать, что эти грёбаные вояки защитили нас! Теперь защитите нас от них!!!". Она выходит, и через несколько секунд к Жене зайдёт, конечно же, Сфару. Несмотря на то, что первый раз Женя пришёл в сознание 25-го, никаких сил для продолжения конспирации уже не было - все его думы занимало то, насколько страшным может быть похмелье. А для Сфару теперь уже найти его было легче лёгкого. "Системный аналитик из Синегорска пострадал в результате разборок спецназа в казавшемся безопасном баре в Пьемонте". И всё! Дальше обзвон больниц, абсолютно правдивая фраза "Теперь я - всё что у него есть", и вот Сфару здесь. Она уже видела Женю сквозь простыни, узнала, что погибла девушка, бывшая вместе с ним. Ситуация прояснилась - Михайлов завёл себе подружку. Но теперь её нет, а её Женя сейчас чувствует себя настолько беспомощным духовно, как, возможно, не чувствовал себя никогда в жизни. Разве что после смерти родителей, умерших от передозы какой-то синтетической дряни. Но и то вряд ли - он видел, как родители накачивали себя сранью, и его детский мозг подсказывал ему, что такие вещи иногда могут плохо кончаться. Говоря иначе, полнейшей неожиданностью для него смерть родителей не стала. А здесь "транзит" был очень быстрым - вот Мина начала задавать ему дурацкие вопросы, он хряпнул, дальше всё понеслось...а как проснулся...

Сфару зашла небыстро, не стремительно. Она грациозно присела на стул, и с этого момента можно сказать смело - она себя сломала. Во-первых, она взяла Женину руку в свою - допустила физическое соприкосновение. Во-вторых, наконец произнесла это слово - "Женя", означающее резкое уменьшение существовавшей дистанции между ними.

- Здравствуй, Женя. Я приношу свои глубочайшие соболезнования. Ты позволишь мне остаться рядом?
- Сфару, я жить не хочу, ты это можешь понять?
- Да, конечно, я понимаю.


Сфару знает людей не так долго, как другие азадийцы, но всё же значит достаточно, чтобы в нужной мере понимать человеческую психологию. Женя её не отверг, она за это зацепится. Человек высказывающий суицидальные мысли дня неё не новость, равно как и человек, приводящий свои намерения в исполнение. Пока Михайлов под действием лошадиной дозы психотропных препаратов, и для себя он опасности не представляет. А на фронте бывало всякое, в том числе недостаток всяких "пофигинов", и Сфару уже знает, как можно убедить человека задуманное не совершать. Один из превосходно работающих приёмов это нечто вроде "Погибший погиб для того, чтобы жил ты. Хочешь всё испортить?". Виллемина не была сослуживцем Евгения, она не погибла в одном бою рядом с ним. Но прекрасно работающую на войне формулу можно незначительно изменить и для этой ситуации. Но, конечно, надеяться на это нельзя ни в коем случае. Самоубийства часто бывают стремительными, и разговоры в подобном духе - скорее средства последнего шанса, а не полноценная психотерапия. Сфару не гарантирует выживание Жени, если ему твёрдо придёт в голову мысль покончить с собой - это сможет сделать только врач. А пока она будет сидеть рядом с Михайловым даже не двигаясь, и наверняка будет молчать, ведь это он пока не готов к разговорам, а не ей нечего сказать. А когда он будет спать, она будет есть где попало, и спать где попало. Она покорно снесёт то, что она считает наказанием за игнорирование взросления Жени, за постоянное откладывание отношений на потом, и, самое главное - за то, что в новогоднюю ночь назвала его не полностью созревшей личностью. Несмотря на тонны лекарств, которыми пичкают Михайлова, его взгляд осознанный и тяжелый. И не так давно Сфару призналась сама себе - Женя ей небезразличен, что переводя на человеческий надо переводить так, что она в него влюблена. Может быть не совсем по уши, но её привязанность к нему очень сильна. Сильна настолько, что то, как она думает попахивает аморальностью - внутри себя она рада гибели девушки Михайлова, потому что теперь путь к нему открыт. И на этом пути она сделает всё. Позволит ему любые прикосновения, пригласит к себе в душ, и многое другое. Теперь уже ничто не кажется ей постыдным, чтобы приковать к себе Женю на всю его оставшуюся жизнь         

***

Земля
Фландрия

Недалеко от центрального вокзала Антверпена
В экспрессе Париж-Амстердам

23 сентября


Итак, Сфару с Женей на Земле. Как такое могло произойти? Когда та самая девчушка из Эльзаса опрашивала Михайлова 30-го августа, она сочувственно заметила, что Женя уж очень часто становится потерпевшим. И она сделала больше - в полицейском участке указала этот момент в своём рапорте, в особенности отметив то, что такой человек может быть крайне недовольным безобразной работой правоохранительной системы и даже подать в суд. А суд, хоть и частично, этот иск обязательно удовлетворит. Страшны не сколько финансовые потери, а потери репутационные, ведь эту историю непременно раздуют журналисты выпустив статьи "Суд в очередной раз доказал - наше министерство внутренних дел ни на что не годится". А лучшие адвокаты будут виться вокруг Михайлова, чтобы вести в суде это дело от его стороны, для них это прекрасная реклама, и, конечно же, оплата всех их услуг за государственный счёт.

Так что МВД, можно сказать, заключило с Женей эдакое джентельменское досудебное соглашение - мы делаем что-то для вас, а вы не предъявляете претензий нам. Две визы для МВД - сущие пустяки, и теперь Женя со Сфару вдвоём оказались в колыбели человечества. Впрочем, до развлекательной программы Женю ждёт то, что можно назвать мемориальным визитом. Тело Виллемины было доставлено на Землю ещё в конце августа, быстро прошла церемония кремации. Но её родители живы и, разумеется, у них осталось множество вопросов. Понятное дело, что за её убийство будут судить капитана спецназа, жавшего на спусковую скобу. Но есть и другие вопросы. Как получилось так, что их любимая девочка оказалась в комнате, набитой бочками с порохом? А это вопрос непростой, ведь и у самого Михайлова в голове почти целая пробоина между "Праздником" с бутылкой виски от шефа, до момента пробуждения на больничной койке. Говоря проще, Михайлов собирается явиться родителям Виллемины с повинной, а там уж как пойдёт. Женя готов ко всему, даже получить в упор два выстрела картечью из старинной двустволки от разгневанного отца. Но Сфару, разумеется, такого не допустит. Она вместе с Женей поплывёт на остров Тексел и, во время судьбоносной беседы будет не дальше тридцати метров от происходящего. А пока поезд останавливается в Антверпене, Сфару может подумать о Фландрии. О том, что она думала об этом месте, и чем оно оказалось на самом деле.

Слово Фландрия не сегодня зазвучало очень...старомодно, что ли. Наверное, ещё со времён работы Фламандских Мастеров. Потом было и до сих пор существует фламандское кино, с характерным стилем фламандский нуар. Сфару смотрела десятки фильмов, где видела огромный порт Антверпена, но сегодня она не увидит его при всём желании. Дело в том, что сегодня перевозки морем дороже сухопутных, и морем перевозят только там, где невозможно перевезти сушей. Наступило время судов с дедвейтом больше миллиона тонн и с осадкой больше 30-ти метров, которые не проходят Ла-Манш просто физически.

Для "традиционных" портов трансатлантического направления вроде Гамбурга, Орхуса, Роттердама и Амстердама это стало смертным приговором. Сегодня французский Брест - это главные морские вороты Европы, и проблемы наркотиков и контрабанды "переехали" из Нидерландов и Фландрии на западный край Бретани.  Получилось так, что в кино Сфару, как говорят азадийцы, получала представление о двух реальностях сразу, которые существовали в разные временные рамки. Сначала мытарства фламандской и нидерландской полиции в своих портах, затем, позже, мытарства французской полиции и жандармерии в портах своих. Но "познать" можно только одну реальность, которая существует прямо сейчас, в портовых хабах Бреста и Ля-Рошели. Впрочем, огранка алмазов из Антверпена никуда не делась, но драгоценные камни и их блеск, почему-то, азадийцев не интересуют. А людям никогда не объяснишь, почему столь любимые азадийцами платиновые наручи с травлением должны быть под одеждой, а не выставляться напоказ.

А пока Фландрия уже заканчивается. Эта совсем небольшая страна - не Валлония, потому как Валлоны говорят по-французски, и не Голландия, потому что там говорят на "настоящем" нидерландском, а не на "милом деревенском" диалекте языка, как здесь. Весь путь от Гаре Дю Нор до Амстердама занимает всего час и две минуты, из которых вся Фландрия от Кортрейка до Голландской границы занимает 19 минут пути, и это, стоит заметить, с двумя остановками в Брюсселе и Антверпене. Граница с Голландией уже вот-вот, а значит и Сфару, готовящаяся к возможным неожиданным развязкам, пока можно внутри себя сменить одну культурную страницу на другую - голландскую. В ней будут трогательные семейные фильмы и то самое невозможное сочетание - чёрная комедия, притча, фарс, абсурд, причём всё вместе и сразу в одной ленте.   

***

Западные Фризские острова
Остров Тексел

После обеда в тот же день


Тексел встретил Женю и Сфару всеми "прелестями" уже начавшейся осени. По градуснику не холодно, а сильный ветер делает погоду невероятно противной и промозглой. И косой дождь весьма неприятен для Сфару - это не тёпленький дождик, от него даже ей хочется прятаться. И это совсем неудивительно. Температура тела азадийцев выше, чем у человека, именно поэтому они так любят тепло и терпеть не могут холод. Но Сфару через силу изображает из себя интересующуюся и довольную, и будет рядом, пока есть хоть призрачный шанс, что Женю укокошат из ружья, ведь она ему ни черта не поможет если вдруг прогремят выстрелы.

Женя идёт к одиночному дому у маяка, именно там живут родители Виллемины. Точнее, там маленькое рыболовное предприятие - отец Виллемины умеет обращаться с дронами, что выловят мидий и устриц, а её мать главенствует дронами другими, которые сделают из всего этого консервы "без консервантов и ГМО". Женя приближается к своей Голгофе и вспоминает слова своей покойной девушки. И она и её родители - не голландцы, а фризы, и разговаривала Виллемина в детстве именно на фризском языке. В школе её учили нидерландскому, потом английскому. Язык Жени она выучила позже. Но говоря о родителях, Виллемина говорила так, что в быту они разговаривают только по-фризски, а с пришлыми, с грехом пополам, по-голландски. Этого вполне достаточно для того, чтобы сориентировать туристов из Амстердама или Роттердама. А других на Текселе и нет. Немцы поедут в свой Вестерланд, фламандцы либо на своё побережье, либо вспомнят уроки французского, и вообще умотают на cote d'azur.

Женя подходит к двери и стучит в неё. Эта дверь под старину, он невероятно капитальная. Он долго и терпеливо ждёт, пока ему наконец не откроют. За дверью оказался мужчина лет шестидесяти, и его состояние двумя словами не опишешь. Он неухожен. Нестрижен, небрит и непричёсан. В его глазах отчаяние бесконечного порядка - он лишился всего. Вообще всего, что составляло жизнь. Он стоял так минут пять, затем зашёл в дом, что-то долго в нём искал. И вынес совместное фото Виллемины с Женей - это первый их поход на пляж в Соколово - тогда Виллемина прекрасно поняла, что лёгким процесс приучения её парня к воде не будет. Но это было совместное действо с совместного согласия, так что они оба улыбаются. Виллемина послала это фото только сюда, родителям, разумеется, к нему было преогромное письмо. Суть письма в том, что Женя - совершенно другой, и бить её он не будет НИКОГДА. Мужчина показал пальцем на Женю, на фото и вопросительно поднял брови? Это даже неудивительно - тогда Женя был счастливым, а сейчас он подавлен. И, кстати, тоже не стрижен, не чёсан и небрит. Но непременно вымыт - потому что на всё кроме как на стойкий запах пота азадийки вообще не обратят внимания. Если будет недельная щетина, то последует вопрос "может тебе поэкспериментировать с бородой?". И не будет никакого внимания к тому, как выглядит эта борода, даже если она окажется козлиной бородкой, это нужно сказать честно. Всё потому, что азадийки - как кошки, зациклены на запахах, точнее, их отсутствии.

Женя кивнул головой и его пригласили войти. Этот дом, кажется, вышел со съёмочной площадки фильмов о 19-м веке, но точно не позже 1950-х, когда даже сюда докатились радиоприёмник с телевизором, пусть даже чёрно-белым. Обстановку можно описать одним словом, это слово будет добротно. Отец Виллемины показал Жене на стул и принёс с кухни какую-то бутылку совершенно не фабричного изготовления, будто её выдули всамделишние стеклодувы. Бутылка открыта, и она моментально заливает запахом спирта и трав комнату. На столе появляются два стакана, здоровый куска сыра, и эти стаканы мужик заполняет по самую макушку. Мужчина принёс на стол две фотографии с траурной лентой. На первой - Виллемина, на второй - женщина постарше и попроще. До Жени всё дошло моментально, он инстинктивно спросил "Фрау?", на что мужик перед ним кивнул и откинул волосы со лба. Вот теперь понятно - он потерял всё. Вообще всё. Крематорию была двойная работа - сжечь тело не только дочери, но и жены тоже. Две главные женщины в жизни мужика-фриза мертвы, это хуже, чем катастрофа. Это полное опустошение, если словосочетание "полное опустошение" вообще способно передать ТАКУЮ концентрацию человеческого горя. Виллемина ничего не говорила о смерти матери до 24-го августа, а значит её мать либо покончила с собой от таких "чудных" вестей, либо как-то сделала так, что природа или местные технологические процессы быстро оборвали её жизнь. Суть неважна - Женя рассчитывал, что родители Виллемины смогут опереться хотя бы друг о друга после её смерти, а тут просто вообще ничего нет. Ничего кроме здорового и теперь одинокого фриза в годах.      

Мужик, морщась, выпил сразу полстакана, сразу же закусив выпитое сыром. Женя на такие "подвиги" не пошёл - он едва пригубил крепкую настойку и понял, что она жжется похлеще водки. А кроме этого работа Сфару уже в силе - "алкоголь - депрессант" и всё остальное. Так что Женя пьёт строго в рамках приличия. Они выпили ещё и ещё, и Михайлов без слов понял - надо прощаться. Он встал, преклонил голову, и подался к выходу. И этот жест считали именно как и надо - преклонили голову в ответ, пожали руку и открыли дверь. С персональной голгофы Михайлова можно сойти, ему это разрешили.

Выйдя из дома Женя начал кричать, материться так, как не матерился никогда в жизни. Из его души интенсивно исходила боль и грязь. На доли секуны даже Сфару была ошарашена, и несколько мгновений боялась подойти к Михайлову.

- Что с тобой сделали?
- Со мной?! Да ты просто ни черта не понимаешь!
- Я могу не понимать - объясни мне.
- Объясню! Твоя любимая дочь погибает вдали от дома, а любимый муж либо кончает с собой, либо устраивает "несчастный случай" не совместимый с жизнью! Теперь поняла?! В том доме царство смерти, Сфару, какое мне вообще не понять!!!
- Женя, давай мы остановимся, и я скажу относительно немного, несмотря на непогоду. Я знаю, что такое ребёнок погибший "далеко от дома". У меня был сын, Женя, но Император, этот ублюдок недостойный рождения, завербовал его к себе на службу, и на этой службе он пропал без вести, говоря твоим языком. А говоря понятным языком - погиб почти со стопроцентной вероятностью, я лишь не знаю, как поступили с его телом. Мой мужчина также поступил на службу императора, этого ублюдка недостойного рождения, его судьбу я не знаю и знать не хочу. Можешь считать, что в момент присяги Императору, этому ублюдку недостойному рождения, они теряли всяческую связь со мной. Мой сын перестал быть моим сыном, а мужчина в один момент стал для меня посторонним. Но понять самоубийство я никогда не пойму и не смогу. Никто из наших братьев и сестёр не сможет. Мы живём достаточно долго, чтобы своими деяниями смыть гнусность совершённого. Я всё сказала, мы можем идти куда хочешь ты, или куда запланировала я.

***

Тегеран

Вокзал Тегеран-Джавадиё

На следующее утро

Нидерланды показались Жене страной невероятно толерантной к выпившим. Пока эти выпившие не лезут, впрочем, к окружающим. А Сфару с Женей пили везде. Пили настойку на Текселе до парома, пили на пароме. Пили на вокзале в Амстердаме, пили в экспрессе до Парижа, и пили даже во время транзита с Гаре дю Нор до Гаре д Эст. Успокоились, когда ночной экспресс до Тегерана пересёк Рейн, и Сфару развернула свою мысль полнее. Ситуация, когда твой сын и твой мужчина становятся не родными – безусловная трагедия. Не так просто, как могло показаться из её речи, мол, с глаз долой - из сердца вон. Безусловная трагедия, когда ребёнок и любимый становятся по ту сторону прицела. Для азадийцев было, есть и будет огромной незаживающей раной вопрос, почему члены их общности начинали воевать за имперцев. Кстати, именно поэтому определённая доля азадийцев сегодня вообще едва ли не отказываются от своего родового имени, или, как минимум, убедительно просит его не упоминать. Сфару, кстати, не исключение, потому что её мужчина службой в имперской армии это имя обесчестил. А сам вопрос остаётся бесконечно болезненным, но, тем не менее, с повестки дня не снимается и не убирается в дальние углы дальнего чулана. Для обитателей планет Хавед и Сахарь этот вопрос стоял так, что вы либо служите Императору, либо подыхаете от космического холода. И ДАЛЕКО не все добровольно согласились добровольно уйти во Тьму, надеясь, что они с крючка имперской службы как-то да соскочат. Именно вспоминая всё это, Сфару пила, как стадо лошадей, при этом теребя ошалелого Женю своими жутковатыми рассказами об этой столь неприглядной правде жизни. Но после Дрездена она окончательно выговарилась, и где-то в Кракове забылась сном. Соответственно проспала Львов, Киев, Джанкой, Новороссийск и Тбилиси.

И вот они прибыли, они в Тегеране. Они, помятые, выходят из поезда смотря на «Welcome to Secular Federal Republic of Persia». Поезд, что называется, дальше не идёт, просьба освободить вагоны. У Жени после выпитого сушняк, ну а Сфару – не настолько существо высшего порядка, чтобы после двух с половиной литров крепкого спиртного сохранять моментальную реакцию и вести себя как ни в чём не было. Так что Михайлов смотрит на это federal secular republic и обдумывает увиденное.

Персы – не единственный народ в стране, так что федерализм это понятно и объяснимо. Секуляризм? Ну-у, сегодня все цивилизованные страны Земли секулярные, но тут особый случай – почти полвека теологического марева, так что в этой добровольно оставленной обществом исторической насечке нет ничего удивительного. А вот во всём остальном Сфару нужна ему прямо сейчас. Она уже, впрочем, проснулась окончательно, и, моментально сориентировавшись, влечёт их в привокзальное кафе, где, где точно будет много очень крепкого и очень сладкого чая. И двое перепивших начнут день именно с очень крепкого и очень сладкого чая, всё остальное будет потом.

Чай приносят моментально, чай здесь почти как хлеб насущный. После первой чашки чая у Жени немного проясняется в голове, и совершенно замечательно, что он не азадийский студент с неуёмным, свойственным студенческим годам любопытством. Потому, что Персия это наркота, а наркота это Персия, различить эти вещи едва ли возможно.

Афганистан – подмандатная территория Персии с крупнейшим легальным (и нелегальным тоже) производством опиоидов в мире. Опиоиды – до сих пор самый простой и самый дешёвый способ отключать человека от боли, и это означает то, что неотложная помощь всего мира жрёт опиоиды примерно так, как стадо обезвоженных мамонтов приливает к пресной воде. А уж как наркоши всего мира жрут опиоиды как «натур продукт» не стоит и объяснять. Но если бы этим всё и ограничивалось... Героин – скорее «классика», а не «натур продукт» в полном понимании этого выражения. Сдохнуть от героина надо постараться, а в норму после героина вернет едва ли не каждая клиника за весьма умеренную плату. Но героин это, разумеется, не самое страшное, говоря точнее, не самое страшное и не самое неестественное для человеческой натуры.

Синтетическая наркота – стара, стара почти как мир. И она эволюционирует с каждым годом. Эволюционирует, чтобы поменьше выжигать нервную систему при этом обеспечивая безумно красочные «трипы». Человека от синтетики можно оторвать. Но оторвать от воспоминаний, сгенерированных синтетикой уже не получится. А Синтетика даёт больше чем возможно и чем доступно в "скучном реальном мире". Синтетика даёт больше, чем дичайшие вечеринки в ночных клубах, больше, чем самый животный секс. Синтетическая наркота, по сути формирует водораздел. Либо человек становится рабом синтетики, и его уже не спасти. Либо человек провозглашает себя адептом натуральных радостей жизни. Живого адреналина, живых чувств, живой близости. Такой человек будет отчётливо понимать, что он добровольно отказывается от царства грёз, где в огромных замках супергерои пиршествуют запеченными тушами животных невероятных размеров. Такой человек провозглашает себя адептом настоящего.

И в сегодняшней Персии идёт почти гражданская война. Первая сторона это, как их называют, натуралы. Вторую сторону презрительно называют «ачётакова» - всю совокупность людей из наркоторговли за их аморальную готовность заработать на всём, чем можно заработать. Продать партию героина в Европу? Ачётакова? Распространить партию синтетической срани в ночные клубы? Ачётакова? И, наконец, как их презрительно называет полиция, "мечтатели". Либо дети богатых родителей, либо блестящие работяги, своим профессионализмом  скопившие денег на несколько лет безбедного существования, и не выходящие из синтетического дурмана почти никогда. Сфару со своим совершенным зрением вглядывается в улицы Тегерана и отчётливо понимает - этот город на войне. При этом город силится делать вид, что вокруг ничего не происходит. На органодиодных панелях коммерческая и социальная реклама...но... Каждый второй сюжет социальной рекламы о противодействии наркотикам. "Не вставай на кривую дорожку" и всё в таком духе.

И тут должен возникнуть вопрос - как же наркотики и азадийцы? И хочется ехидно ответить - практически ни как же.

Азадийцы пьют, хотя то, что они пьют не имеет к этиловому спирту ни малейшего отношения. Они пьют кровь речных существ, ареал которых после тысяч лет селекции многократно расширен. Их генетики и селекционеры долго работали над этими существами, что бы азадийский дурман делал только хорошо, и не делал плохо. В итоге жидкость красно-пепельного цвета успокаивает, расслабляет мускулатуру и приглаживает воспоминания, делая их не такими острыми. Но лишь воспоминания недавние - если есть травмирующие воспоминая с войны, то никакой дурман не поможет - тут нужно идти к врачу, который за приём возьмёт столько, что мало не покажется. И эти приёмы нужны постоянно, что превращается для азадийских ветеранов, не имеющих доступа к качественной страховой медицине, в настоящую проблему.

Вопрос можно уточнить - неужели до наркотиков не дошли блестящие азадийские биохимики, такого ведь не может быть! Конечно же, дошли, но в таких вопросах у "цивилизации торгашей" всё-таки есть определённые барьеры. И да, это не кодекс чести, эти барьеры скорее продиктованы стремлением к максимальному экономическому росту. Себе, в порядке интереса, азадийский биохимик может сделать всё. И не только в порядке интереса, тоже. Если сегодня на одной работе пересечётся молодой человек и молодой азадийский врач лет эдак 280-ти, то это человек может назвать её дёрганной, нервной. И собственноручно приготовленными буквально за несколько минут отварами она способна изменить свой темперамент так, будто ей 450, 600, 750. Для себя можно сделать всё, что угодно - даже успокоить в душе то, что жаждет мужчины или женщины. Но только для себя. Несложно догадаться, что та самая "мозгоправ" из Синегорска так уже давно сделала. Но стороннему покупателю подобном запросе будет отказано с достаточно грубой отповедью, что "если вы не можете познакомиться с мужчиной/женщиной (нужное подчеркнуть), это уже не мои проблемы". Азадийские врачи не делают всем подряд галлюциногены потому, что (совместное) путешествие в сказку должно произойти естественным образом. И это "натуральное" путешествие не пожжёт нервы, и не потребует реабилитации. Так что умея создавать наркотики в принципе, азадийцы для продажи их не делают, это строжайшее табу. Сфару об этом прекрасно знает, исходя из принципа, что всё должно быть натурально она даже символическую дегустацию "чего-нибудь лёгенького" Жене она никогда не позволит. Наркотическую тему вокруг она повернёт совсем в другое русло. Как только они согласятся, что принадлежат друг другу, то она может устроить ему интерактивное путешествие по рубенсовским полотнам, при этом без всяческой ломки и отходняка. Не говоря это открытым текстом Сфару может пронести в Женин разум мысль, что траур по Виллемине можно и сократить.

При этом Сфару знает, что Тегерану есть что предложить ценителю натурального. Ценителю натуральной красоты, натуральных впечатлений. На Гранд-Базаре обдолбышей и пушеров не будет. При этом там множество драгоценностей сделанных вручную, что для 24 века всё-таки большая редкость. Золото, серебро, механическая обработка металла прямо при покупателе - множество лавок, по сути, предложат зрителю шоу появления очередного шедевра из металла в реальном времени. Есть ряды с пряностями, где можно стоять и нюхать. И, естественно, музеи. До музеев нарковойна тоже не добралась, а в туристических проспектах пишут так, что проще сказать каких музеев в Тегеране нет, чем перечислять все, какие есть. Сфару вообще планирует сделать так, что Женя никакую войну с наркотиками не увидит, для него будут лишь их величества Новые Впечатления.

***

Площадь 12-го района
К югу от Гранд Базара

27 сентября

Три дня спустя


В Тегеране своеобразная ситуация с топонимикой, неформальные названия конца 2020-х могут жить и здравствовать до сих пор. С этой площадью тоже самое. На самой площади перекрёсток с круговым движением, а по краям площади прорвова туча ресторанов и кафе под открытым небом. Сфару водила Женю по Базару три дня. Три дня она делала вид, что это всё интересно, но и она - не статуя, и её может прорвать.

Она предложила больше чем совместный ужин - куда больше, чем совместный ужин. На главное блюдо - композитный тегеранский плов, а большие дозы спиртного - как сыворотка правды. Потому как Сфару уверена - они знают друг о друге преступно мало. А если уж совсем начистоту, то это Женя мало знает о ней, ведь свою подноготную "мамочке" Сфару он выложил ещё на войне в начале 2320-х.

Кроме плова, который для Сфару безвкусная, но калорийная бурда, на стол поставили  две литровые бутылки виски. Сфару не знает, что именно "литрухой" виски Женю "приложили" в июне. Но во-первых, не в точностью такой же бутылкой, но сути дела не отменяет - тем эпизодом Михайлов с ней не поделился, иначе свой выбор "сыворотки правды" она бы остановила на чём-то другом.

"Сыворотка правды" для Жени - относительно лёгкое красное вино из-под Казвина. А дашьше Сфару мастерски разыграет особенности человеческой натуры - если после бутылки вина Женя не поплывёт, как задумано, всегда можно заказать ещё одну. И ещё одну, если уж на то пошло.

- Женя, я жду вопросов. Сложных, непристойных, смешных. Всех, что позволят тебе понять меня. Я прерву - я имею представление о твоём этикете, что мужчин не спрашивают о доходах, о женщину о возрасте. Можешь чувствовать себя максимально свободно.


Михайлов потупился. Его прошлая жизнь не изгнала из него относительно простых идеалов. Идеалов таких, что какие-то интимные подробности женщина о себе выдаст сама, а не так, что она выдала постороннему карт-бланш с правом бить в сокровенное. И ничего кроме вина не убедит его, что Сфару - не человек, и к ней неприменимы земные нормы этикета. Но вот вино на столе, Женя опрокидывет первый бокал, мягчает, и начинает их игру. Начинает с вопроса кажущемуся ему довольно невинным.

- На посту таможни ООН я краем глаза глянул в твою визу. Место рождения - Планета Кадулл, город Режистан-Прекони...
- Хочешь понять где это, точнее, что это? Я охотно объясню.

Беременность длится почти полтора года, она должна быть полностью избавлена от треволнений. Беременная полностью бросает работу, она не обойдётся без постоянного ментального контакта с отцом её ребёнка.

Планету Кадулл сегодня называют "корпоративной", если грубо, или "местом с гулким названием", если чуть мягче. В Режистан-Прекони, где для деторождения созданы максимально комфортные условия, будущая роженица пребывает за месяцы до родов, и там она окончательно успокаивается.

Тебя наверняка интересуют роды, как мы появляемся на свет? В определённый момент лоно матери, будучи погружённым в очень тёплую воду, расслабляется полностью, и из лона выплывает ребёнок. У него есть небольшой запас воздуха в лёгких, и, кроме того, у него работают атрофированные жабры. Едва покинувший тело матери новорожденный проводит под водой немногим более минуты. Воздух в его лёгких заканчивается, жабры его больше не восполняют, и ребёнок инстинктивно всплывает. Всплывает, оглядывает своими глазками родильный покой. В этот момент роды можно считать завершёнными.


Для Сфару это не было моментом истины, она как смотрела на Женю в угасающем тегеранском вечере, так и продолжала смотреть. А Михайлову чертовски неудобно. Перед ним распахнули все двери и дали посмотреть на таинство во всех деталях...

- Сфару, может после такого это тебе что спросить?
- Я не буду спрашивать, я предположу, ты поправишь меня в случае неправоты. Для вас роды даются проще. Женщина даже за две недели до родов может сходиться с мужчиной, танцевать с ним, играть с ним в азартные игры на интерес. Всё меняется за считанные часы до твоего появления на свет. В эти часы местное обезболивание чередуется с отработанным родовспоможением, в результате ребёнок сразу начинает дышать воздушной средой, его плач это не недовольство - это свидетельство его жизнеспособности. Далее обрезание пуповины, мать впервые берёт ребёнка на руки, и роды также можно считать завершёнными. Разница лишь в том, что естественным продолжением родов является грудное вскармливание. Так, кроме прочего, фигура роженицы восстанавливается, и она становится вновь желанной для своего законного супруга. Другой процесс, полностью обусловленный другой средой эволюции.


Своей маленькой речью Сфару ответила, а значит Жене надо снова бить. Или, всё же, вспомнив человеческий этикет, спрашивать, но максимально щадить её самолюбие.
- Сфару, мы прожили вместе семь лет после отставки. Почему я? Ведь нас было больше тридцати человек во твоём взводе. Почему ты выбрала меня?

Почему? Потому, что ты был рыцарем, Женя, а я для тебя не была "мамочкой, которую хочется трахнуть"! Ты смотрел на меня как рыцарь, смотрит смотрит на образ дамы сердца. Кого же ещё я должна была выбрать? Уж не тех, которые хотели "заделать от меня с пяток, хер бы с ними, зеленокожих детишек". Неужели ты не чувствовал разницу между собой, и остальными?



Это не то, что удар, это апперкот. И Сфару это почувствовала моментально. Почувствовала, заказала вторую бутылку вина, налила Жене свежий бокал и подождала, пока он его выпьет и вино подействует. Вот теперь Михайлов поплыл полностью. Крепость казвинского вина далеко не европейская, и у Жени в теле и в душе начали возникать зоны контрастов. Когда он и сам не знает, где тепло, а где холодно.
 
- Женя, я жду твоего хода.
- Моего хода... Сфару, мне бесконечно стыдно спрашивать это. Ты способна на настоящий страстный поцелуй? Взрослый поцелуй.
- Я могу повторить подобное, но чувства близости это мне не даст. Даст лишь удовлетворение, что тебе хорошо.
- Вот значит как. Тогда как мы вообще можем быть вместе? Как проломить этот... барьер, я не знаю, чтобы нам обоим было здорово?
- Как? Я могу показать, если ты не против..


***

Вне времени и пространства

В мозгу Михайлова что-то появилось. Не просто появилось, моментально расправило крылья и едва ли не моментально затмило у Жени все его обычные чувства.

Перед Женей ожившая картина, в ней актёров одевают в пышные и богатые средневековые одежды. Он видит лес и лесорубов и он понимает - они не более чем статисты в самом начале спектакля. Он видит красивую, стройную молодую просыпающуюся женщину, идущую к детям, и от чего-то понимает - это его дети. Он видит просыпающуюся девушку с телёнком, а ещё парня и понимает, так Сфару видит себя и Его. Видит большой каравай хлеба - так Сфару видит совместное принятие пищи. Женя видит и другое. Изумрудные луга, туман и спокойствие. Совершенно неземное, вселенское спокойствие. Он видит холм. Холм и мельницу на нём, а в холме мельницу, мельника и мельничиху. Видит город, видит богатого банкира. Видит, как зрелая женщина этого банкира в богатых одеяниях омывает ему руки, обтирает их, надевает ему перстни на пальцы и пронзительно смотрит ему прямо в глаза.

Но в картине есть и неприятное. Иноземные наёмники в красных туниках, они ведут на казнь чужих и обездоленных, тех, за которых, возможно и не вступится народ. Но главенствующие образы никуда не уходят. Молодая женщина в простых одеждах всё также заботится о детях, девушка с телёнком обратила всё своё тепло на своего парня. А женщина банкира держится по правую руку от своего мужчины, она будет рядом, когда всё произойдёт. И эта тёплая картина продолжается. Трое детишек вьются вокруг матери, девушка с телёнком кладёт голову на плечо своему парю, женщина банкира вроде бы робко, но уверенно и нежно прикасается к его щеке. Картина закольцевалась, везде тепло, снова тепло, и ещё раз тепло.

Но вот Сфару отпустила отпустила свою ментальную хватку, и Женя очнулся. Снова на площади в Тегеране, снова с бокалом вина в правой руке. И теперь он понял, как они могут быть вместе, как они могут сойтись. Хочет Женя близости и интима? Он получит его больше, чем сможет унести. Сфару может предложить ему столько тепла, что он почувствует своё сердце тёплым, пожалуй, даже раскалённым.
- Сфару, ты позволишь ещё вопрос?
- Конечно, спрашивай.
- Тебе часто признавались в любви?
- Редко. Ты не понимаешь довоенного атмосферы моего института. Девушек относительно много, Юношей относительно мало. У юношей есть возможность выбирать среди тех, кто нарисует им наиболее идиллическую картину их будущего. А юные разумы девушек такие неразвитые, они бы не нарисовали и сотой доли того, что я показала тебе.
- Сфару, ну ты держись, ладно? С такой болью за душой, и с такой...фантазией, что ли.
- Хорошо, Женя, я буду держаться. Ладно. 
      

Если бы это был диспут или выяснение отношений, то Сфару могла бы решить, что она вскрыла Михайлова как консервную банку. Но это не диспут и не выяснение отношений , если здесь что и выясняется, так это то, отвечает ли женя на эмпатию Сфару эмпатией своей. И он отвечает ещё как! А Сфару пока помолчит - он чувствует, что Женя теперь уже с окончательно развязанным языком не выскажет всё, что у него наболело.

- Сфару, я уверен, что происходящее вокруг меня - театр одного зрителя. Меня. Я надеюсь, ты не будешь спорить. Что я хотел сказать?

Я хотел сказать, что на Земле мы можем быть в первый и последний раз. А раз так, то запланируй что-то не только для меня, но и для тебя тоже. Что-то, может, и только для тебя. Я настаиваю на этом, практически требую. Сейчас отвечать не стоит.


***

19-й Район, у здания Персидской оперы


1 октября

Строго говоря у словосочетания Персидская опера есть два значения. Первое это десятки опер, написанных на фарси с начала 22 по середину 23 века. Культурологи называют их "хроникой выхода из крутого пике". В основном экономического, разумеется - мир вокруг делает термоядерные реакторы всё более компактными, и углеводородное топливо в значительной степени оказалось не нужно. Мир тогда вообще сильно обнищал и охотно обходился без того, что охотно покупал раньше. Для ближневосточных стран это стало таким испытанием на прочность, что его не выдержал почти никто. Персидская опера как раз и есть хроника этих испытаний, хроника, как рост благосостояния изменяет реалии вокруг. И наркотическая тема там, увы, одна из главенствующих, ведь сколько было историй "зачем" бороться, когда можно просто накидаться наркотой? А по сути сдаться в борьбе за будущее.

Второе значение - роскошный театр в 19-м районе, практически, на границе пустыни. В этом театре играют весь мировой оперный репертуар - это один из центров национальной культурной жизни. Перед театром большая площадь едва ли не на четверть заставленная открытыми кафе, где можно выпить чая, обсудить увиденное и услышанное, а с собой взять полубутылку белого, чтобы лучше спалось после ярких впечатлений. А они всегда яркие - местные декораторы не знают и не хотят знать такую штуку как "минималистичные костюмы и декорации". Каждая постановка отличается практически кинематографическим размахом, даже если исходный материал - минималистичный и символичный до предела.

Женя со Сфару ходили на Дебюсси, Пеллеаса и Мелизанду. Пример, казалось бы классический, если не сказать хрестоматийной оперы, где каждый зритель должен домысливать для себя детали сам. В Париже, возможно, именно так и будет, а здесь так не будет никогда. Если герои смотрят на море, то зрители это море едва ли не почувствуют, если в трагическом конце закат, то это будет настоящий убывающий закат, точно растянутый по времени. И сад, где Мелизанда выронила кольцо тоже будет настоящим, не условным. Можно уточнить и сказать так, что в этом театре три режиссёра-постановщика, ставящих эту оперу в меру своего восприятия, но каждый из них создаст на сцене едва ли не осязаемую среду, никакого минимализма здесь не будет. И пространства для домысливания зрителем - тоже.

Сфару выбрала эту оперу потому, что до финала она практически не щекочет нервы - можно слушать вообще с закрытыми глазами. А ещё эта вещь очень...обобщённая, что-ли, она не намекает и никогда не намекала ни на какую современность - Сфару предполагает, что за то время, пока Женя был без неё, он мог получить порцию болезненных воспоминаний. И эта опера показалась СФару идеальной для того, чтобы ничто больное в душе Михайлова не потревожить. Как с азадийской выпивкой - сделать только хорошо, и не сделать плохо. Но кое с чем она просчиталась, это очевидно по мимике Жени. Он смотрит в сторону кафе и хочется ему далеко не сладкого чая. Скорее бутылку красного, причём местного красного с крепостью 15+.

Конечно же, он получил всё. Когда персы восстанавливали своё виноделие в 21 веке практически из небытия, они не были связаны традициями виноделия, теми или другими. Строго говоря, бренд "персидское вино" ещё не устоялся в полной мере, а раз так, то у потребителя нет каких-то особых строгих ожиданий. А значит у виноделов полностью развязаны руки, включая производство вин позднего сбора из подвяленного винограда с более чем серьёзным содержанием первоначального сахара. Вино, которое будет пить Женя - сладкое, это нисколько не мешает ему иметь весьма ощутимое крепость. Сфару всё рассчитала - пусть хотя бы сладкое послевкусие хоть немного амортизирует неприятные воспоминания.

- Женя, что не так?
- Сфару, твой синхронный перевод с французского...напрямую в голову, конечно, штука замечательная. Он просто напомнил мне то, как...всё хрупко, что-ли. И моя голова тоже, кстати, как оказалось, треснула в июне отнюдь не от удара титана.


Михайлов связал в голове причудливую конструкцию. В этой конструкции был первый визит к Анагалийцам, когда Женя едва ли не подскочил от неожиданности от того, что азадийки, оказываются, могут общаться со своими мужчинами без слов. Во всяком случае так, чтобы это было неслышно окружающим. И потасовка во время второго визита - он ещё помнит ту дикую боль от удара литровой бутылки с крепким алкоголем.

Сфару сидит немного в тени и её щеки трясёт. И всё её мысли, если цензурно, "Вот же дрянная девчонка!!! Мало того, что она, наверняка сама угробила себя в Соколово, так жертвой её безрассудства ещё мог стать и Женя?!".

- Ты мне расскажешь?
- Да, расскажу. Мы два раза пытались попасть к Анагалийцам на Аннатале. В первый раз нас просто развернули, а во второй раз там развернулась потасовка, в которой мне заехали тяжелой стеклянной бутылкой по голове. Проблема была в халтурном мониторинге МВД за анагалийцами, что к ним умудрились пропустить сразу шестерых навеселе. И вот с этими навеселе и была драка с применением подручных предметов.
- Чья это была идея?
- Сфару, это неважно! Ходить к Анагалийцам неопасно, по крайне мере так всегда подразумевалось. Максимум опасностей устать и обжечь себе руки местной "чудной" травой на пути туда и обратно. Там это считается умным досугом. Более умным, чем вечеринки которые начинаются с пива, продолжаются водкой, а заканчиваются заблёванным туалетом после того, как перепьют все гости и ещё пара соседей. Считалось умным досугом, а по факту получилось так, что нарваться на агрессивную кампанию и больно схлопотать по голове можно даже занимаясь...эко-туризмом, что-ли. Поэтому я и сказал - всё очень хрупко, и моя голова тоже могла быть попрочнее. Если пытаться шутить, то у меня были сильно завышенные ожидания о крепости человеческого черепа, они очень больно разбились о реальность самого обычного стекла.

Всё это, конечно, было неприятно, но это придётся как-то забыть. А что делать то? Будем?


Внутри Сфару бурлит. Да, возможно не сегодня и не завтра она накормит Женю препаратами улучшающими память, и он вспомнит всё. Все события 24 августа во всех подробностях - кто и что кому говорил, кто настаивал, а кто отказывался. И она нисколько не сомневается - Женя у неё осторожный, он бы НИКОГДА не пошёл к скопищам отставных, где может оказаться оружие. Не сомневается, что его убедили. А значит ей не составит никакого труда вывести такие логические конструкции, что это Виллемина виновата в своей гибели на сто процентов, и убиваться, что якобы Женя угробил её он не будет. У него будет спокойная жизнь без ненужных угрызений совести, и Сфару он примет быстрее и в полной мере.

***

Район Кередж-Восток

У музея современной живописи

6 октября


Первое, относительно небольшое здание этого музея было построено в самом конце 21 века, и здесь, как и в Опере тоже запечатлена хроника выхода из крутого пике. Само развитие этого музея - как эта хроника - к зданию делались пристрои, в концу 22 столетия решили, что вместо красивого здания музей выглядит как лоскутное одеяло. В итоге было заложено новое здание музея, его тоже расширяли, но, в отличие от предыдущего с его многочисленными пристроями, новое здание выглядит монолитно и красиво.

На фасаде вывешен огромный баннер на фарси, суть которого сводится к тому, что всего две недели в музее специальная экспозиция - чуть менее ста полотен живописи азадийской, приехавших сюда прямо из Большой Галереи с Нассама. Сказать, что персы - люди тянущиеся к культуре это ничего не сказать. Так что народ ломанулся на эту выставку ордами, хоть это будет сказано грубо, но очень по сути. Люди едут со всей 120-ти миллионной страны, несмотря на будний день перед зданием музея ОГРОМНАЯ очередь подогретая обзорами местных искусствоведов в стиле "Это, господа, магический реализм!!!".

В Большой Галерее Сфару с Женей уже были. Были неоднократно и будут снова тоже неоднократно. Всё потому, что можно увидеть десять тысяч азадийских картин, но потом поразиться десять тысяч первой. Суть "магического реализма" в активном применении азадийскими художниками химических соединений для создания действительно поразительных оптических эффектов. В итоге воздух в изображённой на картине пустыне может дрожать от жара прям как настоящий, а заходящее солнце - слепить, особенно если картину недавно подновили знающие своё дело художники-реставраторы.

Понятное дело, что для защиты экспонатов настолько значимой выставки предприняты все возможные меры безопасности. В конце-концов если хоть один волосок упадет с экспонатов, больше ничего подобного здесь никогда не покажут. Это прекрасно понимают посетители, старающиеся не подходить к картинам слишком близко, и это также прекрасно понимает администрация музея, выставившая в залах настолько много смотрительниц, что Жене это могло бы напомнить концентрацию полиции 24-го августа в Соколово. Может, но не напомнит. Не напомнит потому, что они со Сфару пойдут смотреть основную экспозицию - если для персов попасть на Нассам дорого и трудно, то для Сфару на Землю - недёшево и более вряд ли будет возможно вообще.

Сфару очень нужен этот музей. Персия - вообще страна находящаяся немного на отшибе от Европы, слегка пугающая европейцев своими наркотическими реалиями. Поэтому и отношение к персидскому искусству за рубежом слегка настороженное. Оно называется "У вас там "этого" нет? У нас и своего хватает!". Европе хватает своих проблем со своими обдолбышами, и там не жаждут погружаться в местные реалии вроде расширенного скрининга всех проходящих на наличие наркотиков в крови, тяжеловооруженных полицейских с масками, закрывающими лицо на улицах всех более-менее крупных городов, и.т.д. и.т.п. В Европе есть и свои подпольные химические лаборатории, производящие синтетическую дрянь. Есть свои "мечтатели", свои проблемы в их реабилитации. А здесь в глазах европейского обывателя едва ли не корень зла, и это, в определённой степени затрудняет местному искусству путь к выставочным площадкам Парижа или Берлина. Не говоря уж о том, что, как это обычно выясняется позднее, немалая часть произведений искусств создана под кайфом. Здесь этот процент больше - "мечтателю" никто не запрещает брать в руки кисти с карандашами, чтобы запечатлеть свои "красочные" наркотические галлюцинации. Так что это ещё один знак "стоп" для местного искусства в его движении на Северо-Запад. А Сфару нужно любое "топливо" для тех грёз, в которые она будет погружать Женю день за днём и год за годом. Особенно "топливо" незаезженное, нетипичное. Но она быстро поняла, что здесь много негодного, депрессивного материала. Полуразваливающиеся грузовики с чадящими двигателями внутреннего сгорания все ещё колесившие по местным дорогам в начале 22 века. "Кварталы красных фонарей" с уродливыми ликами подростковой проституции по бросовым ценам. Разводящиеся супруги в коридоре суда, ждущие решения судьи с кем из них останется ребёнок. Бедные сельские свадьбы. Здесь, в основном, запечатлена неприглядная проза жизни, ближневосточная реальность без прикрас. И как "топливо" для волшебной сказки это не годится совершенно. Так что Сфару берёт тайм-аут и предлагает им перекусить в местном кафе. Там есть вкусные молочные коктейли, сладости, но совершенно нет алкоголя. Это логично, потому что в музей ходят семьями, но для Сфару сейчас это недостаток.

- Женя, как ты думаешь, сколько мы ещё можем быть на Земле? Мне дали отпуск, он уже закончился, мне дали ещё две недели без сохранения зарплаты, они также подходят к концу.


Слова Сфару следует понимать так, что она боится потерять работу и основной источник дохода. У неё есть резервный источник - двойная женская пенсия отставного лейтенанта, но на нормальную, достойную жизнь её вряд ли хватит. А чтобы пополнить сожжённый за год финансовый жирок не хватит однозначно. Космические перелёты, множество визитов к врачам - всё это очень недёшево. И, конечно же, Женя это прекрасно понимает. Но если Сфару за этот год тратила, то Женя, не по своей воле приобрёл. Удар по голове бутылкой из-под виски это не только тюремный срок для ударившего, это ещё и удовлетворённый иск за моральный ущерб. Суд по инциденту в "Горящих трубах" идёт прямо сейчас, и там перспективы абсолютно понятны. Прокуратура уже требует для стрелявшего пожизненное и, фактически, конфискацию имущества в пользу Жени и родственников убитых.

- Сфару, если вопрос о деньгах, то у меня не от хорошей жизни образовалось два с половиной миллиона. И образуется ещё больше. У нас есть возможность выбрать эту визу полностью и даже немного задержаться, скажем, отметить Новый год на Земле. Штрафы за превышение времени пребывания я оплачу.

Другой вопрос, что ты держишься за работу в Синегорске. Но я верю в тебя и в то, что ты убедишь шефа оставить тебя в покое до начала января. Ведь убедишь?
- Возможно.


Если вопрос ставится уже таким образом, то Сфару надо приниматься за написание письма в Синегорск уже сегодня вечером. И это будет значительно сложнее процесса, к которому она привыкла раньше. Техника с нейроинтерфейсом на Землю не провозится, а значит ей придётся привыкать к примитивной человеческой технике. Шефа она убедит. Но, что для неё больше непривычно, что за неё будет платить Женя. Раньше им было очень легко делить расходы и платить каждому за себя, а это прецедент. Сфару сильно сомневается, что в будущим Михайлов вспомнит об этом и будет как-то попрекать ей и пытаться манипулировать. Это просто непривычно.

И уж совсем второстепенный вопрос сейчас тот, что увиденные картины Сфару разберёт на подобразы и их использует. Сейчас не весна и не лето - сейчас она на пике формы и может думать о нескольких вещах сразу.


***

В марте уже следующего 2334-го года Сфару триумфально ввела Женю в здание мэрии Синегорска. Это было непросто - в январе 33-го он уволился, и на его место устроился другой человек, и чтобы Женя был с ней с утра до вечера ей пришлось много, при этом незаметно интриговать. И Женя вместе с ней на пятом этаже выглядел как её добыча, с которой Сфару вошла тихо и острожно, примерно также осторожно, как кошка передвигается с пойманной мышкой, которой уже перекусили шею.

Разумеется, Жене никто ничего не перекусывал. Для любой азадийки важно, чтобы её мужчина был счастлив каждый день с момента пробуждения и до момента отхода ко сну. Они зашли за ручку, а кожа Сфару такая мягкая, любое прикосновение к ней это чистое удовольствие. Больше не было уже никаких барьеров - на тот момент частичка Сфару уже, можно сказать, осталась в разуме Жени на постоянное место жительства. А всем женщинам было явно продемонстрировано - я его вернула. Сфару дошла с Женей до его рабочего места, посадила его на кресло, положила ему ладони на плечи и при всех поцеловала в голову. И только потом пошла к своему рабочему месту.

Тогда, в марте 34-го Женя уже сделал ей предложение. Предложил ей сыграть свадьбу по человеческому образцу. С Регистрационным бюро, золотыми обручальными кольцами и поцелуем. Но в марте она ещё думала. Свадьба и юридически обязывающее соглашение не в обычаях азадийцев, Сфару думала лишь о том, не смогут ли они оформить отношения по её обычаям и называться Спутник и Спутница. Лишь поэтому, не от того, что она собиралась Женю покидать до его последнего вздоха.

Сфару думала до августа, и перед отпуском они свадьбу сыграли. Очень скромная свадьба со скромным банкетом, где приглашённых можно было пересчитать по пальцам одной руки. А потом медовый месяц, и снова на Нассам. И там всё на тот же остров, с огромным парком и с Большой Галереей под землей. Для азадийки демонстрировать золотое обручальное кольцо на Нассаме это унижение. Большей частью окружающих это воспринимается как "инородное ярмо". Но к тому моменту ей было уже всё равно, потому что внутри она чувствовала свою завершённость. Всё сложилось. И получилось так, что и она немного то ли повзрослела, то ли изменилась, потому что за руку она держала не "недоросля" а равного. Который слушает её и которого слушает она.