Новый союз

Этот дом в деревне появился в начале 90-х. Высокий, каменный, с тремя окнами на улицу. Кто его хозяин никто толком не знал. «Какой-то начальник из города». «Начальник» посадил виноградник и сад, поставил ульи, завел кур и породистого «афганца», который беспривязно гулял по обширному двору, громким лаем предотвращая любую попытку даже заглянуть за калитку. В первые годы в доме появлялись жена хозяина и взрослые уже дети. А потом ездить перестали, а хозяин, видно, выйдя на пенсию, выходил на улицу редко. Неухоженный. Летом в трико с оттопыренными коленями, зимой -- в потрепанной шапке с опущенными ушами. Пару раз в месяц он выезжал в город – на рынок. Тогда на нем был видавший виды твидовый костюм или модная в 80-е годы коричневая дубленка. И еще черная шляпа, которую он не снимал до самых морозов.
Со временем казалось, под стать хозяину постарел и дом. Поблек, осунулся. Окна, огороженные от солнечного света разросшимися деревьями акации, глядели тускло от невнимания и серого налета пыли. И только глядя на поленицу дров во дворе, можно было понять, что здесь по-прежнему живет настоящий хозяин. Ровные поленья аккуратно сложены, все сколом книзу, корьём наверх — это от дождей и рос, от слякоти рачительный хозяин укладывает дрова, чтобы не гнили и всегда были сухими
…В юности Виктор Григорьевич писал стихи. Мать Вити работала в библиотеке, и он, когда нужная книга была дефицитом, этим преимуществом пользовался сполна. В те времена для многих подержать хотя бы в руках, убедиться воочию, что существуют, скажем, «Мастер и Маргарита» или томик Кафки, уже представлялось редкостной возможностью, Витя читал Хлебникова, Клюева, Цветаеву. В своих стихах он попеременно поражал то Есенину, то Маяковскому. Писал нескладно, наивно, неказисто, рифмуя «мечты» и «цветы», «розы» и «морозы». Он никогда не пытался опубликовать свои вирши, прекрасно понимая их незрелость, он даже никому их не показывал, писал исключительно для себя, чаще всего, сминая и выкидывая испачканные чернилами листки с зарифмованными строками сразу после завершения очередного «шедевра». Тем не менее, Витя считал себя натурой творческой и относился с некоторой долей презрения к тем, кто стихов не пишет.
Мещанство, стремление ограничить себя лишь удовлетворением насущных потребностей, потакание сиюминутным желаниям и отсутствие высоких и благородных идеалов и помыслов, что он видел в поведении своих сверстников, вызывало у него отвращение. «Лавочники, куда им…»
Он любил читать.  Когда он читал, казалось, что жизнь — это бесконечный ряд удивительных событий, и тогда он думал, что зависть, жадность, подлость и ложь — это выдумка, литературный прием. Потому что жизнь выглядела бы слишком некрасиво, если бы все эти вещи существовали на самом деле. Но в книгах они нужны.
Ведь без них не случилось бы столько захватывающих приключений…
В то время люди казались ему непостижимыми, он мечтал о библиотеке, в которой можно было бы прочесть жизнь любого человека, описанную им самим. Во снах ему являлись бесконечные переплеты, позолоченные временем, сохранившие мысли, заблуждения, поступки. Потом он подрос еще, и какая-то неведомая сила вытолкнула его в жизнь — иди и смотри.
После окончания  школы, путь у Вити был один – на литературный факультет. В институте он учился легко, знал много больше своих сокурсников, поэтому смотрел на них чуть надменно и несколько  свысока. И продолжал сочинять стихи, теперь почти сплошь ироничные и откровенно насмешливые. Про главную информационную программу советского телевидения «Время» он говорил: «Все в ней просто вроде: бенефис Брежнева и немного о погоде».  «Демонстрировать жизни достаток, даже если ты ешь сухари», -- призывал студентов во время ноябрьской демонстрации. И добавлял: «А народу на улице куча: кто с плакатом, кто с флагом бежит. На трибуне ж, треух нахлобуча, самый главный начальник стоит».
За подобное свободомыслие он уже слыл доморощенным диссидентом. Но однажды  Виктор почувствовал, подобное мальчишеское вольнодумство и дешевая популярность среди однокашников может дорого ему обойтись. Так и останешься среди тех, кто уже серьезно задумывается о жизни, кем-то вроде юродивого. И он вдруг с легкостью переквалифицировался в обстоятельного студента и рьяного комсомольского вожака. При этом его нисколько не смущало, что он не верит ни в скорое наступление коммунистического рая, ни в «ведущую роль комсомола в воспитании советской молодежи». Следом за Лещенко он уже с энтузиазмом пел: «Любовь, комсомол и весна!», на собраниях, поражая напором, критиковал «неактивных и нерадивых, позорящих ряды советских студентов», и в то же время был убежден, что верить в навязываемые идеалы и строить свою жизнь – вещи разные. «Разве все попы, -- говорил он самым близким друзьям, -- истинно верят во второе пришествие. Это просто более-менее выгодный способ существования. Коммунизм – это флаг трудящихся, но лучше живется тем, кто с этим флагом идет впереди и кого  этот флаг греет».
Сейчас уже никто не знает, что такое комсомольский работник, а в те времена каждой собаке было известно, что это целый подвид молодого или не то чтобы молодого человека, прикосновенного к высшим сферам, которого отличают некая затаенная пассионарность, хорошее лицо и вечный багряный значок на лацкане пиджака. Комсомол – старт, локомотив, наиболее прямой путь к карьере.
Неверие и отрешенность, которые он взял за основу своего существования, позволили ему на все смотреть со стороны, а потому идти, не оглядываясь, не чувствуя ни вдохновения при виде очередной цели в карьере, ни угрызения совести, когда приходилось переступать кого-либо, кто мешал этой цели достичь. В любой компании он умел говорить то, что здесь от него хотели услышать, и называл чистоплюйством любые сомнения. Вскоре он стал комсомольским вожаком факультета, а затем и секретарем комитета комсомола института. С диссидентскими стишками Виктор завязал, хотя и позволял себе в кругу друзей иронические высказывания вроде того, что: «Кто такие комсомольцы? -- Это те, кто работают, как дети, трахаются, как взрослые».
Затем долгие годы Виктор Григорьевич возглавлял идеологические отделы сначала горкома комсомола, а затем и горкома партии. Руководить местной литературой и прессой стало для него профессией. Он прекрасно знал цену «социалистическому реализму», романам и поэмам, написанными людьми, которым, как и ему, неверие не мешало кормиться. Играли в какую-то игру, где одни «пописывали, а другие почитывали». А когда кто-то пытался затеять свое представление, его как раз таки и обвиняли в «отступлении и неверии» и карали, порой жестоко и безжалостно. Виктор Григорьевич виртуозно владел этими иезуитскими приемами борьбы с «неверными». Но старался не уничтожать оступившихся, а просто приводить их «к общему знаменателю» и даже после  соответствующих бесед по душам помогал издать «выверенные жизнью» произведения.
Разгон КПСС в 1991 году Виктор Григорьевич встретил даже с некоторым воодушевлением.  Врождённое умение приспосабливаться к любым обстоятельствам, природная сметливость привели его к пониманию, что социалистические идеалы давно потеснены практикой эксплуатации труда капиталом и в новой жизни каждый волен наживаться на безответных работягах и дураках. Это открытие окрылило Виктора, и он еще явственней осознал, что частная инициатива представляет собой единственный выход из тупика, сиречь осрамившегося по всем статьям социалистического способа производства, поскольку человек еще слишком несовершенен, чтобы в условиях общественной собственности на землю, заводы и недра трудиться с полной отдачей сил.
В нем вдруг проснулась дремавшая деловая жилка. Сначала, когда его коллеги по горкому партии впали в ступор и в оцепенении ждали решения своей судьбы, он распродал кое-что из оставшегося бесхозным партийного имущества, в том числе и редкие издания из горкомовской библиотеки. Он одним из первых почувствовал перспективу компьютерного рынка и за годы экономического расхейдера накопил за счет этого не малый капитал. Когда за новоявленных нувиришей взялись с одной стороны бандиты, а с другой начинавшее вырастать из пеленок молодое, но уже обманутое и обворованное государство, он ушел в тень. Построил дом в деревне, завел хозяйство.
После того, как с ним перестали общаться жена и дети, Виктор Григорьевич понял, что, по сути, всю жизнь он был одиноким. Одиноким нельзя стать, одиноким надо родиться, рассуждал он длинными зимними вечерами, глядя на бушующее в печи пламя. С этим родимым пятном он прожил всю свою жизнь, так и не поняв, зачем столько разных, порой полузнакомых людей бродило долгие годы рядом с ним. Ему почти с пеленок внушали, а затем и он сам долгие годы вселял в головы других, что каждый человек творец своей жизни и только он, венец природы, может властвовать над своей судьбой, что этой судьбой ему, избранному, доверено строить и жить в самом передовом обществе. Поразительно, но этому верили. Правда, вера выходила какой-то надрывной, с тоской и проклятиями. Вообще у нас с верой исторически не ладилось, с горечью думал он, хотя все в любезном отечестве зиждилось на этом загадочном, абсолютном чувстве никому не оставлявшем возможности на сомнения и колебания, ибо не было  более страшного преступника, чем усомнившийся.
Виктора Григорьевича вдруг потянуло к письменному столу. Он сел за стихи. И уже не знал, кому из поэтов  теперь подражал. А, может быть, никому. Потому, что стихи, мало походили на стихи. Но он писал, рассуждал о времени, о своей жизни. И еще, он терпеть не мог компьютера. Как можно настичь вдохновение, глядя на бездушный синий экран, рассуждал он. Он расстилал на столе чистый лист бумаги и ему представлялся он окном в другой мир, который бесконечно расширялся и углублялся, расцветал невиданными красками. Ему казалось кощунством прикасаться к этому чистому четырехугольнику даже шариковой ручкой. Истинное вдохновение приходило к людям, рассуждал он, когда они творили гусиным пером, живым, простым и естественным.
С некоторых пор Виктор Григорьевич старался избегать выездов в город, встреч с незнакомыми и знакомыми людьми. Его постоянно не оставляло опасение, что кто-нибудь из них выкинет какое-нибудь коленце, схамит и станет неудобно жить, поскольку, так он считал, счастливая жизнь и есть жизнь без хамства. Он вспомнил о друзьях своей молодости – книгах. Благо свою библиотеку он сохранил и даже отвел ей в своем доме целую комнату.
Но однажды, сидя в своей библиотеке, Виктор Григорьевич, вдруг понял, что усе эти знания, глядевшие на него с книжных полок, все мысли, что роятся в его голове, мертвы, если они не надут своего адресата и благодарного собеседника. Со временем эта мысль стала просто угнетать его. Но всегда думал, что устал от общения, но сейчас он вдруг почувствовал, что нуждается в этом самом общении.
…Решение он принял сразу, когда прочитал в местной газете, что в центральной городской библиотеке состоится заседание литературного объединения, посвященное шестидесятилетию писателя областного масштаба Чернецкого. В читальный зал Виктор Григорьевич пробрался, когда здесь уже во всю чествовали юбиляра. На одном из стеллажей стояла пара томов Чернецкого, изданных лет двадцать назад, на столе подшивка из более свежих изданий с произведениями писателя. Не молодая дама, работавшая когда-то в местной газете, открыв томик Чернецкого, сыпала оттуда какими-то цитатами.
Среди собравшихся Виктор Григорьевич узнал некоторых из своих бывших подопечных из литературного цеха, немногочисленных читателей представляли пожилые люди, входившие когда-то в общество книголюбов и представляющие в свое время «самую читающую страну в мире». По опыту предыдущих лет Владимир Григорьевич знал, что за торжественной частью предстоит банкет. Он даже предполагал где – в просторном кабинете методистов, где в подобных случаях сдвигали четыре стола и приносили стулья из соседних помещений.
Действительно, в методическом кабинете уже были расставлены закуски, как верстовые столбы стояли бутылки. Народу набилось плотно. Виктор Григорьевич смотрел на знакомые лица и вспоминал, кто из них поэт, кто прозаик, кто драматург. Когда-то все они были «подмастерьями партии», демократы и патриоты, реалисты и постмодернисты.
Чернецкий, человек со значительным лицом и зачесанными назад гладкими волосами, в сером костюме, в белой рубашке и галстуке в красно-синюю полоску солидно занимал свое место во главе длинного стола и так же солидно попросил отказаться присутствующих от торжественных речей, а провести вечер в дружеской, простой и непринужденной атмосфере. Стол тоже был простым и без претензий, с салом, домашними капустой и огурцами. И уже после третьей рюмки собрание вообще превратилось в капустник с анекдотами и фривольными шуточкам. Виктор Григорьевич даже подумал, что не сможет осуществить то, зачем он пришел на эту встречу.
Но тут он встретился глазами с местным поэтом Белым, возвращенным когда-то Виктором Григорьевичем из высот сюрреализма к романтике молодого строителя коммунизма. Он был бы неплохим человеком, если бы не писал стихов, вспоминал о Белом Виктор Григорьевич. Поэзия портит людей. Чем меньше поэта читают, тем больше он набирается надменности. Чем больше его критикуют, тем больше он навязывает свои новые стихотворения, в стремлении явить миру доказательство своей гениальности.
Округлив глаза, Белый пафосно завопил:
-- Ба, а этот как здесь объявился! Товарищ секретарь, партийный куратор. Куда ж вы подевались? Или заели буржуазные заботы?
-- Тебя кто звал? – завопил, уставившись на Виктора Григорьевича, всегда быстро хмелевший сказочник Алексейчик.
-- Юбиляр меня не приглашал, это верно, -- Виктор Григорьевич ожидал подобного поворота, но он всегда умел держать себя и разговаривать с богемой. – А вот решил навестить по старой памяти, можно даже сказать по зову сердца.
Тут из-за стола подскочила детская поэтесса Балтэ -- старуха, похожая на затянутую в юбку подкову, с манерами активиста, сочувствующего продразверстке. «Это про нее слова поэта: а с шеи каплет ожерелий жир», -- вдруг подумалось Виктору Григорьевичу.
     -- А чего с ним разговаривать? Нечего ему делать среди нас, -- запричитала она. – Столько лет не позволял нам ни думать, ни дышать самостоятельно! Сатрап!
-- Вашими же словами, товарищ партийный секретарь, -- вновь встал в позу  пьяный Алексейчик, -- «Кто тут временные – слазь. Кончилось ваше время!»
-- Мне ничего не стоит покинуть вас, господа литераторы, -- тихо ответил Виктор Григорьевич, спокойно оглядев зал. – Но помнится, «в наше время» каждый из вас был не только не против моей персоны, но даже настойчиво искал встречи со мной.
-- И все же, просим на выход, -- кривляясь, раскланялся Алексейчик.
-- Дело в том, -- продолжил Виктор Григорьевич, совершенно не обращая внимания на выходку Алексейчика, -- я пришел к вам как коллегам. Видите ли, я тоже пишу стихи. Я писал их и раньше, но это «слюнтяйство», как вы понимаете, не приветствовалось в среде партработников, вот и приходилось скрывать, прятать. Ну что ж насильно мил не будешь. Я уйду, только вот выпью рюмку за здоровье юбиляра.
Тут поднялся именинник.
-- Оставайтесь, Виктор Григорьевич. Мы зла не помним. Да и не все однозначно в том, «нашем» времени. И мы совершенно ничего не понимаем во времени нынешнем.
Услышав это «наше» время, Виктор Григорьевич подумал, что  присутствующие на этом банкете всегда были лояльны к прошлому строю и охотно сотрудничали с партийными идеологами. Вот только сегодня они вряд ли с охотой будут вспоминать об этом.
О Викторе Григорьевиче тут же забыли, как впрочем, забыли и поводе, по которому собрались. В общем-то, пожилые люди, говорили обо всем: о ценах, курсах валют, дачах, огородах, своих и чужих хворобах, но только не о литературе. Да и говорить, наверняка, было уже не о чем. В свое время те из писателей, кто был помоложе, ушли в бизнес, в коммерцию, в журналистику, старики же продолжали жить в неизвестности и прозябании.
-- Господа, прошу слова, -- Виктор Григорьевич поднялся со своего места. -- Позвольте тени Гамлета прошлого напомнить о себе и произнести тост.
-- Просим, просим, -- икнув ехидно скривился Алексейчик.
-- Господа литераторы! Предлагаю выпить за вдохновение, искусство! За поэзию!
-- Этот начетник издевается над нами! – прошипела Балтэ.
-- Говорите, говорите, -- поддержал тостующего юбиляр.
-- Может я обижу вас, друзья, -- Виктор Григорьевич кивнул Чернецкому в знак благодарности. – Но мне кажется, все вы изменники.
-- Ты что, секретарь, рамсы перепутал? -- загудели вокруг. – Забыл, что мы
не на партийном собрании. Решил, что прежние времена вернулись!
-- Вы предатели, господа! – Виктор Григорьевич, и правда, почувствовал себя молодым с горящими глазами. — Вы предали самих себя, и изменили своему высокому призванию... Что с вами произошло? Я-то думал: цензуру отменили, пиши что хочешь... Я так ждал: вот-вот появятся замечательные поэмы! прекрасные стихи! яркие рассказы! потрясающие пьесы и романы!.. Где это все, господа?
-- Это провокатор! – снова заверещала детская поэтесса Балтэ.
-- Я его сейчас побью! – пошатываясь, поднялся из-за стола сказочник Алексейчик.
-- Вы помните Есенина, Маяковского? -- не обращая на него внимания, продолжал Виктор Григорьевич. – Почему один в петлю полез, другой пустил себе пулю в лоб? Сегодня говорят система, ГПУ, Сталин убил. Их талант убил, иссушил, как зной весенний луговой цвет. Сегодня нет Сталина, нет КГБ, почила в бозе система, которая, считали вы, гнетет ваши возвышенные порывы. Где ж ваш талант, где шедевры, что должны зреть на вольных нивах?
В благородном собрании повисла тишина. Первым пришел в себя поэт Белый:
-- Я ему отвечу, -- пробурчал он. -- Мы же никому не нужны! Слышишь, ты? Нас бросили на произвол судьбы! Писатель сегодня — существо низшего сорта! Поэт в России меньше чем ничто! Для кого писать? Этим недоноскам с компьютером вместо головы? Кто напечатает, если заплатить нечем? Ты, что ли?
-- А почему бы и нет? – Виктор Григорьевич вновь почувствовал молодой задор. – Ныне я уже человек холостой, свободный... так уж сложилось... и есть кое-какие сбережения, в валюте... есть связи, знакомства... и среди бизнесменов тоже.
-- У них опять все схвачено, опять рука руку моет, мафия! – заворчал совсем пьяный детский писатель Алексейчик.
-- Масоны! -- запричитала детская поэтесса Балтэ.
-- Вольные каменщики, -- поправил поэт Белый.
Виктор Григорьевич выждал паузу.
-- Вот и надумал я издавать альманах.
Все замолчали, уставились на него с недоумением.
-- Я не шучу, -- произнес Виктор Григорьевич со всей серьезностью. -- Я много об этом думал. И кое-какие идеи у меня имеются, вполне реальные... Дело, конечно, трудное, можно и прогореть... Так ведь ради любимой литературы,  почему бы не рискнуть?
-- А как будет называться альманах? – ошарашено спросила Балтэ.
-- Давайте решать вместе. Например «Новый союз», а может быть, иначе… Основное – качественная литература. Не сегодняшняя: сплошь иностранная билиберда, а из русского языка только мат. Милости просим в новый союз, господа! Давайте тряхнем стариной. Если честно, то именно для этого я пришел сегодня сюда.
Вся компания ошеломленно уставилась на Виктора Григорьевича. Слышалось только пьяное бормотание сказочника Алексейчика:
-- Обманет! Я ему свои сказки не доверю. Продаст, в дураках оставит.
Его никто не слушал. Первой пришла в себя детская поэтесса Балтэ:
-- А что, вы слышали, какие стихи пишут сегодня для детей – сплошная глупость, пошлость и насилие!
-- Будто для взрослых лучше что ли? – поддержал ее поэт Белый. – В поэзии уже нет стихов, только тексты!
-- Я тоже еще в тираж не вышел, -- пробасил юбиляр Чернецкий. – Вот завтра опохмелюсь и сяду за брошенный цикл рассказов из истории нашего города.
Оживились и другие, почувствовав перспективу вновь увидеть свое имя на страницах печатного издания, начали вспоминать имена своих молодых коллег.
-- Я своих стихов в альманахе печатать не собираюсь, знаю – слабы. -- обращаясь ко всем, сказал Виктор Григорьевич. – Но и всех прошу. Честно писать, без грязи писать, как когда-то партия учила, но и без коньюктурщины, которой в ваших творениях (я понимаю, всем кушать хотелось) было вдоволь.
Попробуем?