Каким я буду?

ПРЕДИСЛОВИЕ

Весной 2025 года был случайно обнаружен рукописный экземпляр этой небольшой повести с вопросительным названием «Каким я буду?». Ветхая школьная тетрадь, исписанная мелким неразборчивым почерком, более полувека пролежала в старинном, довоенном чемодане и едва не угодила в костёр.
Рукопись датирована октябрём 1967 года, автор в то время – тридцатилетний молодой человек, учитель сельской школы, в будущем мой отец Савченко Станислав Николаевич. Это воспоминания о трудном послевоенном детстве, когда многие дети носили горькое прозвище «безотцовщина» и некоторые из них пошли, что называется, по кривой дорожке. 1967 год, прошло уже более 20 лет после окончания ужасной войны, унесшей миллионы жизней, но еще свежи в памяти подробности того непростого, голодного времени. Автор дает понять, что во всех лишениях ребятишек, главных героев произведения, в общем-то, виновата только что отгрохотавшая  война, а её отзвуки дошли и до маленькой железнодорожной станции, где развиваются события повести. Детство, опаленное войной, – вот главный нарратив этого произведения.
Автор периодически погружается в историю образования описываемых мест, в эпизоды гражданской и Великой Отечественной войн, а также искренне рассказывает о своих детских переживаниях.
Про некоторые ключевые эпизоды отец неоднократно мне рассказывал, и я предполагаю, что данное произведение основано на реальных событиях, хотя и не лишено художественного вымысла. Все имена, фамилии и некоторые географические, как сейчас говорят, локации изменены автором на схожие имена, фамилии и названия.

Савченко Н.С.













КАКИМ Я БУДУ?

ГЛАВА 1

СОЛДАТ И ШОКОЛАД

Со стороны окна, из-под густого куста бузины опять негромко донеслось: "Поросенок! A у пасатки вагон стоит. Аружия во!" Владик сразу узнал голос своего дружка Витьки-Кабанёнка. Он уже третий раз пролезал в дырку забора в палисадник и пробовал выманить Владика на улицу. «Тама и писталет найти можно! Вагон отцепили – букса загорелась!» – и Кабанёнок захихикал под кустом. – «А не пойдешь – без аружия будешь. И на Красную гору не пойдешь с нами играть».
Знал он, чем можно зацепить Владика!

Безмерная, не поддающаяся никакому описанию, радость кипела, расплывалась и захлестывала мир. Радость победы. Захлебывался от восторга 1945 год. Люди казались какими-то ненормальными от счастья: они выжили, победили всем назло, и будущее рисовалось каким-то радостным, безмятежно-розовым. Эта же радость захлестнула и небольшую, ничем не примечательную и никем не отмеченную станцию, затерянную в приуральских степях Башкирии. И название свое она получила от небольшого, затянутого в корсет из камышей, озера Шингак.
Сейчас мимо этой станции катил по рельсам, везя охрипших от пения радостных солдат, 1945 год. Каждый час на вокзале митинг, пляски, смех. Ребятишки, кому можно,  все на вокзале. Однажды, увидев четырех замызганных мальчишек, солдат, который выпрыгнул из теплушки, посмотрел на них улыбающимися глазами и не спеша подошел к ним:
– Здорово мужики! Курить найдется?
– А мы не курим – сразу насупился Владик.
– Да ну! Тогда привет вам от доблестных защитников Родины!
– Здравствуйте! – за всех догадался ответить Владик.
– Да ну! Отец у тебя есть?
Владик совсем опустил голову и спрятался за спины товарищей.
– Не, атец у него умер – тут же вступил в разговор другой мальчик, Виктор.
«И не просто умер! А вначале с войны пришел, а потом кашлял и умер» – подумал Владик, но ничего не сказал. Витя же продолжал частить:
– Вот у этого, у Хасанки, деда беляки ещё убили. Во-он памятник. А атец его без вести пропал. А у Васьки атец дома, он на водосмягчителе работает, на броне сидит. А мой папка скоро приедет. Он письмо прислал. У него медалей – во! – размахнул во всю свою грудь Витя. – Больше, чем у вас!
– Да ну! Доброе донесение! А чего же по линии топаете? Грязные, как поросята.
Ребятишкам показалось это очень смешным. Поросята! Да за эти годы поросят и не видели дома. Самим есть нечего. Совхозские свиньи, тощие, как борзые собаки, с вдавленными боками, в счет не шли.
Витя – сбитый крепыш, живот барабаном у Владика, голова тоже большая, а руки, ноги и шея – как спички. Хасанка – тёмный, скуластый, сразу и не поймёшь, худ он или вообще такой.  Вася  же  в перешитых отцовских штанах – самый элегантный из всех.
– Вот ты, – ткнул пальцем в сторону Хасанки солдат, – Чего хочешь?
– Сахар! – не раздумывая, почти выкрикнул тот.
– Да ну! А больше ничего?
– Нит! Сахар ошень вкусна!
Хасан почти не отличался в разговоре от ребят, но когда волновался, произносил много слов по-своему.
– Да ну! А ещё что – ошень вкусна?
Хасанке очень не нравилось, когда ребята передразнивали его, и он не ожидал этого от взрослого, но всё же пробурчал раздельно:
– Арбуз, свёкла вареная, белая, и тыква пареный.
Солдат, видать, понял свою ошибку в речи, а после ответа мальчика что-то изменилось в лице его, он раздумчиво произнёс своё «Да ну!» и побежал к своему вагону. Быстро выскочил оттуда и крикнул:
– Ну, поросёнки, пробуйте! – и протянул в сторону ребят какую-то плитку, сверкающую «золотом». Ребятишки, очарованные этой плиткой с зайчиком солнышка на ней, не шевелились.
– Шакалат! – взвизгнул Виктор и ринулся к военному.
– Да ну, брат, так не пойдёт. Делим поровну! – и разломил большущую плитку на четыре части.
– Спасибо, дядя! – опять тихо первым произнёс Владик.
– Да ну! А ты парень с будущим! Таким и будь.
– Большой спасип! – опять заволновался Хасанка.
Витя и Вася сразу же побежали в недалёкую посадку у линии.
– Да ну! Не поминайте лихом, поросёнки! Приедет еще твой папка, мужик! – крикнул с тронувшегося состава солдат.
Владик и Хасан тоже побежали к ребятам.
– Ай, какой вкусный! Языкой гладить буду.
– Эх, ты, Хасанка, языкой! Так не говорят. И не гладить, а лизать – на бегу выкрикивал Владик.
– Вот здорово, а? – встретил их Виктор, вытирая ладошкой рот. – Васьк, ты мне должен за эмку! Давай шоколат!
– Какую эмку? – вступил в их разговор подбежавший Владик, – Чёрную? Мне её ещё давно-давно папа купил, а сейчас пропала.
Виктор сделал наивно-удивлённое лицо:
– И ничего не чёрную, я ему дал железную, белую. Он обещал мне пирожки, а сейчас пусть шоколату немного даст! Что? Жалко стало? Да? – наступал он на Васю. – Тогда давай машину назад! Я её другому отдам.
Вася с обидой, чуть не со слезами в голосе начал ныть:
– Да ведь ты, Витька, каждый день с воскресенья по пирожку ешь. Сегодня пятница. Ты же четыре пирожка просил.
– Вот, если бы ты сразу все дал, я бы наелся и всё! И пирожки то какие? Из картошки мёрзлой мука, а потом лепешка! Подумаешь! Давай еще немного шоколату!
Вася нехотя отломил от своего куска небольшую порцийку. Виктор, глядя на большой еще кусок у Хасанки, размечтался:
– Вот отец приедет, тогда целый мешок такого шоколату привезёт. Он в Германии. Там все пацаны только шоколат и едят, а наши солдаты у всех фашистов отнимают и в мешках везут домой. В каждом вагоне по сто мешков! Я знаю! Домой едет дядя, на каждого мальчишку берёт мешок. Наш папка два мешка привезёт, я знаю. Хасанкин папка привёз бы четыре мешка. И тебе, Владька, я дам плитку, не пожалею, – добавил он, увидев потускневшее лицо Владика. – Хасанка, у тебя атец, может, приедет ещё, много привезёт. А мой раньше, я тебе две плитки дам! А ты Владьке дашь?
– Ага.
– А мне дай от твоего кусочка попробовать.
Хасанка замотал головой:
– Ахмату немношка, мама немношка, Равилю немношка. А потом Роза – все отдам. Мой сестрёнка самый маленький.
– Эх ты «мой сестрёнка»! Сам есть не умеешь! Рот весь чёрный и кусок мягкий стал. Девчонке какой-то дашь, а своему нет, да?
Хасанка нахмурился и пробормотал:
– Домой бегу, а то савсем мягкий будет. Давать нельзя будет! – и убежал.
– Тоже мне! Я до войны каждый день шоколат ел – и неожиданно для себя добавил: – Да ну!
И все вдруг засмеялись, никто из них такой вкусноты не помнил даже, а это «да ну» сразу напомнило им солдата с шоколадом.



ГЛАВА 2

ВОСПОМИНАНИЯ

Грустно стало почему-то Владику, у которого опять уплыло что-то дорогое. Это хорошее, как ласка отца, было вот тут рядом, и вот нет ничего опять. Мама вечером иногда приласкает, но она плачет почему-то почти всегда. Владик тоже плакал, когда отца не стало. Но не сразу плакал.
«Зачем бабушка молитвы читает?  Мама крикнула один раз и упала. Её на койку в зале положили, – вспоминал Владик. – Я картошку ел, когда она крикнула. Вкусная была картошка. Военная! В мундире. Так папа говорил. А его самого не помню. Руки, он ложки и кораблики вырезал, помню. Пальцы тонкие, жёлтые, с бугорками. У меня не такие, гладкие. Мы всегда с бабушкой в больнице жили. А мама говорит, что я родился в Челябинске, там папа на заводе работал. Потом его в армию взяли. Мама в больнице-амбулатории жить стала, здесь, а потом сама пошла к военному дяде, сказала, что у неё никого нет, и её тоже в Армию взяли, на Восток Дальний. Когда папа приехал с войны, он всё кашлял и с бабушкой ругался. Потом тоже ездил к военному дяде и просил, чтобы маму вернули. Она приехала зимой на санях в шинели, как солдат. Я прижался к папе и спросил: «Это, правда, моя мама?» Потом, в декабре, я знаю, папа утром долго кашлял и замолчал. Я картошку ел! Горячую, пар шёл. Мама в спальне, где папа был, крикнула что-то и упала. Бабушка потом молитвы читала.
– Ма, а чё  бабушка  в боженьку верит и мне рассказывает? – спросил я потом.
Мама в больнице была, что-то мыла.
– Привыкла, –  сказала она.
– А почему привыкла?
Мама внимательно посмотрела мне в глаза и ответила:
– Хорошо. Вечером всё расскажу..
Она рассказала, что здесь, в Шингак-Куле, бабушка давно, ещё до революции, жила со своим папой, маминым дедушкой. Мамин дедушка поругался с хозяином-немцем, он жил как раз в том доме, где Васька живёт. А где мы живём, там рабочие немца жили. Теперь в половине дома больница-амбулатория, а в другой половине мы живём. Бабушка со своим папой ушли за речку Удряк. Там дом построили они. Бабушкиного папу звали Кузьма, а где они жили, деревню зовут Кузьминка. Дедушку Кузьму придавило деревом, он долго болел. Бабушке помогал какой-то дядя жить. Они сажали большой огород, продавали арбузы. А потом бабушка вышла замуж за того дядю, который помогал ей. У них появилась дочка. Эта дочка стала моей мамой. Бабушкин дядя, который был моим дедушкой, ушёл на первую войну с немцами, его наш немец из Васькиного дома отправил воевать с другими немцами. Дедушку там убили, её папа тоже умер. Бабушке трудно было, она молиться ходила в церковь, успокаивалась, так мама говорит. Я спросил, где церковь. Из неё потом, после царя, школу построили. Я туда осенью пойду. Мне уже восемь лет скоро. Начну ходить в школу, а через неделю восемь лет будет. За эту неделю меня в прошлом году не взяли. Да и книжек не было, тетрадей тоже мама не нашла, говорит. В школу пойдём мы все: и Хасанка, и Витька, и Васька, даже Оська-Дрын опять пойдёт в школу. Он большой, старше нас. Говорит, что ему мать кормить надо, а сам ничего не делает. К нам пристал. Его не выгонишь, большой он. Да вот он и сам».



ГЛАВА 3

ОСЬКА

– Привет победителям! Чем занимаемся, пузыри?
– Не пузыри, а поросята – внёс ясность Владик.
Витька же поспешил похвастаться:
– Шоколат ели, солдат дал.
– Ну! Где он? – забегал глазами Оська
– Да ну! Съели! – ответил Вася.
– Так-так! – угрожающе начал Оська. – И своему ни капли? Да? Хороши! А я то, дурак, хотел вам, как будущим школьникам, лучшим своим товарищам, фейерверк устроить! А они? Хороши, нечего сказать!
– Да мы ничего! Мы нечаянно! – начал оправдываться Виктор.
– Нечаянно! Пузыри несчастные!
– Не пузыри, а поросята – опять поправил Владик.
– Поросята? Что это ещё?
– Да ну! Так нас солдат назвал.
– Что ты, Васька, данукаешь к месту и не к месту?
– А это тоже дядька тот говорил,  – слебезил Виктор.
– Ну-ну! И что же? – явно, кому-то подражая, произнёс Оська и съёжил свои веснушки у глаз. – Да ну! А ничего. Так-так! Поросята? Тогда давайте распределим роли.
– Какие роли? Давай! – заблестели глаза у Владика.
– Ну, поросята – значит: кабан, кабанёнок, порося и поросёнок.
– Вот здорово! – удивился Владик – А кто – кто?
– Ну, я главный, я – кабан. Витька – мой помощник – кабанёнок. Васька – порося, а ты, мамкин сынок, – поросёнок! Идет? Иде-ет?! – презрительно скривил губы-вареники Оська. – А сами шоколада не оставили. Товарищи разве так делают? А? Я спрашиваю!
  И опять веснушки поплыли к глазам. «Как у собаки» – подумал Владик. Ребята молчали.
– Ну, так вот, докажите, как делают товарищи! Вон видите, на последнем пути три вагона стоят и одна платформа. Надо посмотреть, что там. А вон охранник с наганом, старый он у него, плохо бьет, немецкие лучше. Ты, кабанёнок, пойдёшь со мной, а вы, поросята, подойдёте к этому мусору, ну, к охраннику, – видя недоумённый взгляд Владика, пояснил Оська. – Отвлечёте его. Болтайте, что хотите, только чтобы он на платформу не смотрел. Ясно?
– Ясно – не совсем радостно проговорил Вася, Владик молча кивнул головой.
– Ну, топайте! – последовал приказ Оськи-кабана.
Вася и Владик вышли из посадки на линию, и пошли к вагонам, одиноко стоявшим в середине станционных путей.
Страна лечила свои раны, вытаскивала занозы из этих ран, сбрасывала с себя весь мусор. Занозами и мусором были неразорвавшиеся снаряды, патроны, разбитое оружие: пулемёты, автоматы, винтовки. Всё это отправлялось на действующие заводы Урала, на переплавку. Вагоны и платформы с этим хламом стали самой яркой мечтой подрастающих оболтусов. Но составы с этим мусором от боёв охранялись, попасть на такую платформу, с кучей разного барахла, было очень трудно. Выручало другое: грузили весь этот груз на поврежденные вагоны и платформы, целые – для военной техники и людей нужны были, а раненные, искалеченные той же войной, железнодорожные труженики часто выходили из строя. Их отцепляли на любой станции, где замечали их непригодность. Они стояли до тех пор, пока не приезжала спец-бригада. Поломку быстро ремонтировали и отправляли далее. Если нельзя было наладить, то перегружали на другие платформы, загружая их безмерно. В Шингак-Куле, если случалось отцеплять такие вагоны, охранял их один инвалид войны, да и то он был один на три станции, не везде успевал. Но сейчас он маячил у вокзала. Вася с Владиком подошли к нему и молча остановились.
– Здравствуйте, дядя! – начал Владик.
– Здоров, мужик. Чего пожаловал? Вагон смотреть?
– Да ну! Не! – поддержал товарища Вася.
– А чего по линии шлендяете? Делать нечего?
– Дядь! – опять начал Владик заинтересованно и перешёл на другую сторону. – Дядь! Почему у тебя рукав в гимнастерку заправлен? Руки нет, да?
– Видишь же, так чего спрашиваешь?
– А вы на войне были?
– Пустой вопрос, – заметил охранник.
– Дядь, а как зовут вас?
– Дядя Вася.
– А! Его тоже Васькой зовут, – указал пальцем на Васю Владик.
– Не Васькой, а Василием! Так то! Ты, чей же будешь, Василь? Нет, постой, постой, знаю. Этой, как её, торговки пристанционной сын, да?
Вася насупился, промолчал и Владик.
– А ты, чей же? Что-то не видел тебя?
– А его бабка огурцами торгует, нашёлся быстро Вася.
– Постой, постой. А не ты ли это из ведра своей бабки огурцы солдатам в вагон кидал? А? – захохотал дядя Вася. – Ты? Молодец! Так и надо! – и неожиданно закончил. – Так ты, значит, сын фельдшерицы вашей? Знаю. Замечательная врачиха! А?
Со стороны платформы что-то звякнуло.
– Ах! Паразиты! – спохватился охранник – Опять влезли. 
И быстро кинулся к вагонам. Через минуту он вёл брыкающегося Витьку-кабанёнка. Тот вопил во всё горло. – Кто второй? Говори! – тряхнув единственной рукой ворот Витьки, грозно спросил дядя Вася.
Издали, от пакгауза, донеслось:
– Мусор однорукий! Отпусти мальца! Попомнишь!
– Вы знаете этого? – спросил дядя Вася у ребят и пригнул голову Витьки, тот примолк.
Из вокзала вышла дежурная:
– Ого! Троих поймал? Вот это да!
– Да нет, одного. Чей это?
– Да ведь это одна шайка, все вместе шляются здесь, – ответила дежурная.
– А! Так вы мне зубы заговаривали? Да!? – воскликнул дядя Вася.
Витька совсем примолк и ехидно поглядывал на ребят. Дежурная указала дом Виктора.
– Дядь Вась, а как вы стрелять левой рукой будете? – задал мучивший его вопрос Владик.
– Будет вам дома стрельба! А этого отведу домой сам, – тряхнул он снова Витькин ворот, тот снова взревел.
– Не ори! Слёз-то нету!
Они ушли, Вася и Владик тоже побрели домой.



ГЛАВА 4

ЭМКА

У Владика дома мамы не было, опять уехала куда-то в деревню. «Татарин приезжал, увиз в Ябалак мамку, до жинки хворой», – ответила на вопрос Владика бабушка. До вечера просидел он в своём углу, провозился с немудрёнными своими игрушками, которые успел сделать ему отец. Там было три деревянных ложки, сломанный, тоже деревянный половник (их бабушка не продала, и Владик потихоньку перетащил всё это, как память о папе, к себе в угол), самолёт, два кораблика без парусов, которые давно сломались. Единственной железной игрушкой была эмка. Чёрная, лакированная игрушечная легковая машина, которая была предметом зависти всех его сверстников. Отец подарил её Владику перед уходом в Армию, ещё в Челябинске, так объяснила ему мама. Владик не помнил этого. А сейчас машина куда-то пропала. Владик давно уже искал её везде. Излазил весь дом: и в амбулатории, и где жили они. Машины нигде не было. В этот день он опять искал её, и опять не нашёл. С грустью улёгся он спать, а во сне приснилась ему его эмка. Сверкая лаком, стоит она во дворе. Дубовые ворота раскрыты, папа стоит возле машины, но лица почему-то не видно, только руки, большие, жёлтые, с бугорками открывают дверцу машины. Оттуда выскакивает радостная, в будёновке мама и притягивает его, Владика, к себе. Ему хочется спросить у папы, его ли это мама, но никак не может вырваться из маминых, таких милых, ласковых рук. Он утыкается ей в плечо и затихает. Так и спал он, уткнувшись в мамино плечо, а она боялась пошевелиться и нарушить покой сына. Поздно пришла она от больной женщины. Голова у той закружилась, упала. Ослабла совсем, работая на косовице: питание плохое. Посоветовала отпаивать настоем шиповника. Старик, который приезжал, сам еле на ногах держится. На дорогу дал пол-литра кумыса. Не взять – обидится. «Не приедем больше! Брать не будешь! Бери, сам худой. Пей. Малай твой тоже худой, ему давай, сам не будешь!» - говорил старик. И взяла она, чтобы не обидеть старика, да и сына, действительно, отпаивать надо, худ очень. «В детсад ходить не хочет, хоть и устраивала туда, говорит, что водяной манкой кормят, дома лучше. А дома меня нет, бабку не слушает, пропадает на улице, как бы не натворил чего», – думала Татьяна ещё дорогой, когда возвращалась пешком из деревни: лошади назад её отвезти не дали, да она и не в обиде, понимает, что и лошадям отдых нужен.
«В амбулатории лекарств почти никаких нет, достала пачку стрептоцида красного, кальцекс еще довоенный и всё. Крутись тут, как хочешь, У других хоть надежда какая-то. А тут? Скоро, наверное, возвращаться солдаты будут. Победа! Сейчас на Восток все едут. Говорят, недолго с японцами воевать будут. Вон Владика товарищ, Виктор, каждый день встречать своего папку ходит. Ох, уж эта станция, тянет ребятишек. Как там сегодня? Пришла домой. Владик спит поперек койки, ноги грязные, в цыпках, не вымыл даже. Поговорить надо с ним. Наверное, набегался, не успел и ноги вымыть. Положила его хорошо, сама рядом легла. Уткнулся в плечо, как котёнок, и спит. Мама говорила, что Василий однорукий приходил опять. То на работу приходил, запретила, так теперь домой идёт, говорит, хотел о сыне поговорить. Вот ведь, к ребёнку теперь подбираться начал! А мама поёт всё: «Что ждёшь? Ребёнку отец нужен. Василий тоже мужик, хоть и без руки, а не плохой. Всё хоть мужиком в доме пахнуть будет». Как она понять не может! Всю жизнь сама прожила без мужа. И меня, наверно, поэтому жалеет. Почти три года прошло, а забыть Сергея не могу! Не могу! Не могу! Хоть убей, мама, не могу! Не выйду замуж!» - Так думала молодая, усталая женщина, пока сон не сморил её совсем.
На другой день, с утра, прибежала мать Виктора, Лена. – Знаешь, что наши-то вчера натворили? – сразу начала она. – Твой, мой Витька и Васька Веркин платформу обокрасть хотели. Ну, чё ты губы-то закусила, как лошадь удила. Привёл ко мне за шиворот этот, ну, чёрт безрукий, что мать в Чишмах у него или в Давлеканово. Так вот, привёл, рассказал всё и к тебе пошёл, да тебя дома не было. Выпорола я своего-то, ты спусти шкуру и со своего тоже. Не жалей. А то потом жалеть будешь.
Ничего не сказала Лене мама Владика, молча вышла из амбулатории в свою половину дома.
– Подумаешь! Цаца какая! И разговаривать не хочет. Непорочная дева Мария новая! – хлопнула дверью Елена. Татьяна подбежала к кровати, на которой он ещё спал, прижалась к нему и заплакала.
– Это правда, Владик! Сынок, правда, что ты платформу грабил, сынок?
Ничего не соображая спросонья, Владик молча вырвался из рук матери, но он очень-очень не любил, когда мама плакала.
– Не, мам, мы с Васькой разговаривали с дядей Васей, а Витька с Кабаном лазили на платформу.
– А ты не лазал, нет?
– Не.
– Ну и правильно, сынок, горюшко моё, правильно. И не ходи больше с ним. Не надо! Сам играй. С Васей играй. А кто такой Кабан?
– Оська-Дрын.
– Оська? Владик, миленький, – опять привлекла к себе сына Татьяна. – Боже мой! Владик! Прошу тебя: не говори, не играй, не ходи с ним. Плохой он человек, в школе учиться не хочет, матери грубит, курит. Ты же не хочешь обидеть свою маму, нет?
– Конечно, ма!
– Он очень нехороший мальчик, и ты таким же будешь.
– Не, мам, я сам знаю, что он плохой, он какие-то непонятные плохие слова говорит.
– Боже мой! Сынок, дай слово, что не будешь ходить с ним. Правда, же. Да? Да? И с Витей не ходи, мама нехорошая у него.
Вот это уже не понравилось Владику. С Витькой интересно, он всегда что-нибудь новое придумает. И Владик ничего не ответил маме.
– Я запрещаю тебе играть с ним! Слышишь? К Ваське твоему пущу, а больше никуда, понял? Владик махнул головой. – Иди к бабушке, позавтракаешь. Я в амбулаторию пойду, люди есть.
Через стенку слышно было, что кто-то хлопнул дверью. Татьяна поправила волосы и вышла. Владик встал и пошёл через чёрную комнату, в которой было четыре двери: в спальню, залу, на кухню и амбулаторию. Пошёл на кухню.
– Баб, дай кушать! – попросил он.
– Вмыйся, ненаглядный, потом дам. Грязный весь с вечера.
– А у вас в кухне тоже с вечера грязно и даже с утра!
– Не твоё собачье дело, батенька родный. Тот тоже ругался, ругался, да вмер! А теперь этот ещё подрастает, – шумела бабушка. – На, ешь картошку мьяту да огурец. Хлиба один кусок до обида. Нема боле, Кушай, кушай. И в карман не ховай хлиб. Изразу ешь.
– А я и не прячу. Это я так только, – оправдывался Владик.
Две ложки мятой картошки и огурец проглотил он мигом, а хлеб всё-таки спрятал в карман. Этот хлеб из просяной муки был очень вкусен, Владик постоянно представлял, что он жует вкусную, чуть-чуть поджаренную, немножко с золой или капустным листком корочку. Он сосал её, если удавалось унести от глаз бабушки, а удавалось почти всегда, сосал до обеда, тогда и есть не хотелось. Но в последнее время узнал об этой привычке Виктор. Он разыгрывал такие сцены голода, что Владик сразу отдавал ему хлеб. А потом Витька уже и не разыгрывал сцен, а просто требовал хлеб, и Владик, не задумываясь, отдавал. А хлеб вкусен, разве только чуточку хуже шоколада. Шоколада! А ведь маме ничего не сказал. Владик побежал опять через тёмную комнату в амбулаторию, но там никого не было. Дверь на улицу закрыта. «Опять к больному ушла», – с грустью подумал Владик и вернулся на кухню. Из кухни выскочил во двор, оттуда – в калитку возле дубовых больших ворот. Постоял возле них, подумал. Посмотрел вдоль улицы: налево улица кончается тремя магазинами, из которых работает только один, и базаром. Улица называется Кооперативной, направо она кончается кладбищем. «Там папка и звезда большая на могиле, возле самой дороги. Прямо – три берёзы, памятник и вокзал, железнодорожная линия вдоль всей улицы или улица вдоль линии. Васька живёт рядом, через дом. К нему сходить что ли» - подумал Владик и побежал к Васе.
– Тёть Вер! Васька дома?
– Дома, но с разными обормотами не играть ему! Иди отсюда, курносый!
Владик догадался, что и здесь, наверное, побывал дядя Вася, поэтому тётя Вера такая сердитая. Знал он и про свой чуть длинноватый нос, обиделся и ушёл. К Витьке идти не хотелось, но чего-то не хватало, какая-то пустота была вокруг. Но к тому идти и не пришлось. Как только Владик дошёл до своих ворот, из палисадника, от куста бузины донеслось:
– Поросёнок, иди сюда!
Владик вошёл в калитку.
– Да ведь здесь же дыра есть, – подсказал Витя.
– Не, в калитку лучше.
– А меня мамка вчера била! Потом уши зажала и перестала. И не больно била! Так только! Не умеет бить. Вот только не кормила сегодня, – и Витька ехидно прищурился, явно подражая Оське.
– На, у меня есть немного, – сказал Владик и достал кусок хлеба.
А потом, глотая слюну, вместе с Витькой жевал этот хлеб. Правда, ел один Витька. А Владик только повторял движения Витькиного рта и губ.
– Ну, теперь ничего, жить до обеда можно. А на обед наш квартирант кансерву тушёную принесёт.
У Владика засосало внутри, под грудью. Знал он, что железнодорожный мост через реку Удряк охраняли старые солдаты, а их командир, офицер, живёт на квартире у Витьки. Видать перепадало что-то и им с офицерского стола. Витька продолжал:
– Я бы и тебе немного принёс, да она в железной большой банке, сразу не принесёшь.
– Большой?
– Да нет, не совсем большой,  вот,  как два моих кулака, – вывернулся Витька.
– А мне бы только попробовать. Ну да ладно, потом когда-нибудь.
– Правильно, потом. Вот отец приедет, он много-много привезет, целый вагон тушёнки, – начал врать Витька. «Ведь врёт же, отец его солдат, а не этот, как его, ну, военный, который в магазине торгует», – подумал Владик, но ничего не сказал.
– А ты знаешь, на платформе почти ничего хорошего и не было. Я нашёл только большой нож немецкий, тесак называется. Кабан отобрал, сказал – он старший. А тут этот, однорукий, прибежал. Чё вы его дольше не держали?
– А вы что железками загремели? – вопросом на вопрос ответил Владик.
– Эт у меня Кабан нож отбирал, а я не хотел давать.
Помолчали.
– Ладно, я домой пойду, после обеда в пасатке встретимся, ладно?
– Ладно, – ответил Владик.
Он хотел ещё спросить о мучившей его пропаже эмки, но опять не спросил, вспомнив сердитое выражение лица Витьки, когда он впервые спросил об эмке, и второй раз не стал спрашивать.



ГЛАВА 5

ФЕЙЕРВЕРК

Под вечер Владик побежал за железнодорожный барак, за которым сразу начиналась посадка.
– А! Явился, поросёнок, – встретил его Оська, он срубывал деревце тесаком. – Туповат немного, но ничего, он и железо пробьет. Слышь, поросёнок, у тебя на больнице крыша железная, тащи лист – пробью.
Владик помнил, как мучилась мама, пока нашла человека (так она говорила), который согласился починить крышу, и поэтому ему жалко было отдирать лист железа.
– Что? Кишка тонка?
– Не! На крыше тонкое железо. А вот на станции висит интересная железка, там не по-русски написано. Мама читала, ЗОНГЕС-КУЛ, говорит.
– На вокзале? – удивился Оська. – А кто полезет? Ты, мамкин сынок?
– Я полезу, вот увидишь.
– Ну, ну, посмотрим.
– А чё смотреть-то? Лестница сбоку от уборной стоит, по ней и залезу, когда поезд идти будет. Поезд уйдёт, вывеску сниму и вам сброшу.
– Ну, ну, посмотрим!
Всё так и произошло, как сказал Владик. Дежурная вышла провожать состав. Владик шмыгнул на крышу, а когда тётя зашла в дежурку, начал снимать с крючьев вывеску, снял и сбросил в сторону памятника. Когда прогрохотал следующий состав, и дежурная вышла на перрон, Владик соскользнул на землю. Дежурная, проводив поезд, застыла на месте: красивой, с золотистыми буквами вывески не было. «Улетела она, что ли?» – с недоумением подумала дежурная.
– А ты, паря, ничего! С характером, – только и произнёс Оська. – Волоките за резервуар, потом в посадку! Живо! – сам же спокойно, в развалку направился вдоль линии.
Виктор и Владик быстро проволокли вывеску за резервуар, который стоял в двадцати метрах от перрона, и под его прикрытием – последовали в посадку.
– Чего возитесь? Ждать вас! Глядите, – налетел на лист жести Оська. – И раз! И два! Слетает с фашиста голова! На, мамкин сынок-сосунок, и ты ударь. Нет! Вначале по дереву! Потом в лист!
Замахнувшаяся в лист жести рука Владика застыла:
– Не, дерево не буду рубить. Хасанкиного деда беляки убили за дерево, он много сажал деревьев. Берёг их. Мне мамка говорила. Он под памятником у станции лежит, там и красные солдаты тоже.
– Ну, ты, опять мамка! Она же баба, а ты мужик!
– И не баба она, она хорошая! – замахнулся тесаком Владик.
– Ну ладно, ладно, – глядя в решительные Владькины глаза, уступил Оська. – Моя вон мать тоже говорит, что твоя мать хорошая. Бей в лист!
Но тесак только скользнул острием поперек первой буквы, содрал краску.
– Эх ты! Хлюпик! Тоже мне мужик! Гляди, как надо! – и новые три дырки появились в вывеске. – Кабанёнок, держи! Витька с трудом, но пробил лист. – Видишь, мамкин поросёнок, как надо? Курить будешь?
– Не!
– Ну и дурак! Собери тогда сухих листьев.
Владик насобирал листьев посуше и протянул Оське.
– То-то! Мамкин, учись на старших гладя!
Он свернул цигарку, достал из кармана жгутик из ваты, гальку, пополам расколотую, и железку с полосками. Ударил резко по гальке этой железкой – полетели искры на жгутик, тот задымился. Оська прикурил, затянулся и закашлялся.
– Крепкая, дрянь такая! На! Кури, кабанёнок!
Витька с опаской взял и стал пускать дым изо-рта.
– В затяжку! – последовал приказ от Оськи.
Витька затянулся, поперхнулся, и вылетевшие слюни затушили папироску
– Эх ты, слюня-нюня. Ладно, в другой раз нам найти бы пистолет, Вальтер немецкий. Хотите, я вам фейерверк покажу? У меня патроны уже к пистолету есть.
В это время показался в кустах и Васька.
– Ну вот, все в сборе, татарченка не пускайте к себе, пусть нянчится дома!
– Не татарченок, а башкир он, Хасанка, – вступился за него Владик.
– Ну, башкир-трактир, всё равно нечего ему среди русских делать, у нас своё братство должно быть.
– А мы и не русские. Витька только русский, Васька мордвин, я – хохол.
– Ну и что, что хохол сел на пол? Интернацинал, – не смог выговорить это слово Оська. – Полный интер…Черт с ним! Гляди! Патроны немецкие, – сказал он, выгребая из кармана с десяток патронов.
Он легко начал раскачивать пулю в гильзе, вытащил её, а содержимое высыпал на лист жести. Другие патроны постигла та же участь. Потом Оська пальцем сровнял кучки пороха, обвёл ломаной линией все дырки на жести, протянув, как верёвочкой, дорожку пороха с одного конца на другой. Опять достал трут, зажег жгутик.
– Отойдите, пузыри! А то глаза вырвет! – и он поднёс дымящийся трутик к пороху.
Только зашипело пламенем, осветило надвигающиеся сумерки на мгновение, и всё пропало.
– Здорово! – вырвалось у Васьки.
– Я же говорю, что они здесь, сорванцы! – донесся до всех голос тёти Веры, Васькиной матери. – Нет, это всё добром не кончится!
Витька и Оська мгновенно скользнули в кусты.
– Ну что я говорила, опять они с твоим недотёпой, Татьяна, – появилась в кустах тётя Вера.
За ней показалась и Татьяна.
– Владик, что это, а?
– Нет, всё это добром не кончится! – каркала, как показалось Владику, тётя Вера, – погоди же, сорванец, будет тебе и здесь и дома, – и она отвесила Ваське полновесную оплеуху, тот шлёпнулся на землю и заскулил, как кутёнок.
– А тебя я чтобы больше с ним не видела, сироту несчастного! – процедила сквозь зубы тётя Вера Владику и потащила своего Ваську из кустов.
«Сироту!» Это слово приковало к месту Владика. Зачем сироту? Как это?
Мама, увидев вывеску с вокзала, а та была в дырках, с облупившейся краской от пороха, поняла всё. Ничего не сказала, взяла сына за руку. Владик молча пошел за ней. Ожидал неизвестной ему еще порки. Но её не было. Мама опять плакала, а потом, успокаиваясь, запела песню, другую. Никто так хорошо не пел, как мама Владика. Пела русские, украинские песни. Владик, когда слушал песни мамы, вспоминал, что когда он ездил в гости в Уфу к маминой подруге, тогда там, на улице запела какая-то тётя, как по радио, её голос запомнился Владику. Но мама пела как-то по-особому, выливая горечь из своего сердца, и становилась доброй, ласковой. «Завтра не пойдёшь на улицу, хорошо?» – только и сказала она, когда отмытого Владика укладывала в постель.









ГЛАВА 6

РУЖЬЁ

И вот Владик сидит в своём углу, в зале, у старого чёрного шкафа с зимним пальто. В этом углу он плакал по папе после его похорон, а на похоронах – нет. Сюда стащил все свои игрушки. А вот эмки нет. Где она?
В это-то время со стороны окна, от куста бузины и раздался голос Витьки, приглашавшего опять на линию к вагону с «оружием». Красная гора, про которую упоминал Витька, была далеко, за линией. Нужно было перейти линию, потом улицу Советскую, затем «зады», болото, где все женщины копали на зиму торф, еще пройти немного вдоль Удряка и там будет Красная гора. Там остались окопы с гражданской войны. Оттуда привезли мёртвых красноармейцев и вместе с Хасанкиным дедом Гареем похоронили у вокзала. Там памятник деревянный, со звездой. Только звезда меньше, чем на папкиной могиле. На красную гору ребята ходили играть большой группой, чуть ли не со всего посёлка. Каждый уважающий себя мальчишка стремился не пропустить случая сходить туда. А тут Витька, рыжий Кабанёнок, говорит, что не возьмут его, Владика, с собой!
Владик выпрыгнул из окна залы прямо в палисадник. «Айда на линию!» – позвал Витька и выскользнул на улицу. Владик обежал угол дома и в калитку выбежал за Витей. Быстро пробежали наискосок улицу и мимо молчаливой электростанции подбежали к резервуару, а оттуда уже был виден одинокий вагон. Он стоял почти у стрелок, за складом. Идти открыто к вагону мальчишки побоялись, поэтому сначала пробежали в посадку. Пока они совершали этот манёвр, подошёл резервный паровоз, который водил раньше пассажирские поезда, а сейчас был в подпалинах зелёной краски. Паровоз остановился у крайней колонки и набирал воду. Ребята встали у выхода из посадки: паровоз заслонил от них вагон. Витька указал глазами на кювет возле линии:
– Вон, тряпка масляная из буксы вагона. Видишь? Нечаянно вылетела, – ехидно заключил он. – Я сказал главному в поезде, и вагон отцепили. Пошли!
Ребята перебежали линию, подбежали к складу и под его прикрытием – к вагону. Ничего подозрительного не было. Это был старый вагон-труженик, израненный войной, с дырками по бокам и в крыше. Дверей не было, не было и ступенек, чтобы влезть туда. Там уже кто-то возился в куче железок:
– Наверно, Кабан, – заметил Витька.
Владик подпрыгнул несколько раз, желая хотя бы заглянуть в вагон.
– Вить, помоги, подсади меня.
Владик оглянулся, а Виктора не было: разглядел он, что в вагоне не Оська и сбежал.
– Чего тебе, друг? – сверкнув белыми зубами, спросил человек из вагона.
Он был чёрен, и Владику показалось, что с одежды его капал мазут, и пыль угольная стояла столбом вокруг него, да такая, что Владику чихнуть захотелось.
– Ружжо, – подражая Витьке, выкрикнул Владик. Человек, это был кочегар с паровоза, выглядел не на много старше Оськи. Он порылся в куче и протянул Владику ствол от немецкой винтовки.
– Не, мне надо чтобы щёлкало, – отверг этот ствол Владик.
– Ишь ты, щёлкало! – пробурчал кочегар.
Он всё же порылся снова и протянул Владику небольшую, почти целую, настоящую немецкую винтовку. Только и всего, что там, где тонко, приклад отколотый. «Только чуть-чуть меньше настоящей.    А приклада нет – ерунда. Сам потом сделаю, как подрасту», – думал Владик и радостно щёлкал затвором. В посадке, возле брошенной вокзальной вывески ждал его Виктор.
– Чё за палка у тебя? – Встретил он Владика.
– Не палка, а ружьё! Почти целое!
– Где взял?
– Там, в вагоне. Дядя подал. Он молодой, смеялся.
– Да? А я думал там однорукий в засаду засел. Я бы не испугался, да ведь опять к мамке отведёт. А та злая стала. Дай щёлкнуть!
– На, не жалко. А когда на Красную гору пойдём?
– Да и не пойдём. Не собирались ещё. Эт я так сказал, тебя выманить!
– Отдай ружье, я домой пойду!
– Ну и бери свою железку, – Виктор отшвырнул винтовку в траву – Подумаешь! Сынок мамкин! Всё равно она отберёт ружье это. Дай я спрячу.
– Не! Не увидит, я на чердак спрячу. И Владик побежал домой. У кухонного окна стояла лестница. Она вела на чердак. На чердаке светло только у двери, а дальше темно, боязно. Владик и не ходил далеко от двери. Он шмыгнул на чердак, отодрал доску, старая была, и спрятал своё «ружьё». Затем сел там, на пыль и замечтался:
«Ружьё у меня есть, теперь и беляки не страшны. Бабушка рассказывала, что они согнали в подвал многих жителей. Подвал вот он, в середине двора, камнем выложен. Большие камни, рук не хватает обхватить. Там всегда холодно. Мама не велит ходить туда, чтобы не простыл. А мама опять плакала вчера, она заметила, что одна нога у меня больше другой и ходить трудно мне. С бабушкой ругалась, говорит, что ей некогда, а бабка меня плохо кормит, от голода ноги у мальчишки стали пухнуть (у меня значит), наверное, бабушка не всегда меня кормит вовремя. А бабушка рассердилась, накричала на маму, говорит, что я на кухне только и отираюсь, всё за пазуху себе тащу, и хлеба она дает мне больше, чем самой маме. А я много бегаю, от этого нога распухла. Мама заплакала. И я решил, есть хлеб сам, не давать Витьке. Он злой делается, если я не даю ему хлеб, и один играть уходит. Ну и пусть! У меня теперь своё ружьё есть.
Когда бабушку с маленькой мамой заперли в подвале, их три дня не кормили, и они не умерли. А беляки, с ними был и немец Карл, он их офицером был, искали комиссара Бауэра. Он еще раньше с дедом Хасанкиным лес у Удряка за линией сажал, возле нефтебазы, там, где болото было. Бауэр присылал из Уфы и еще откуда-то выписывал семена и деревья. Гарей сажал. Большой квадрат, километр на километр, мама говорила, посадил. Питомник теперь называется. Там аллеи, как в городе, деревья большие. Все-все деревья есть. Разные. Возле нашего дома вдоль забора тополя тоже он посадил, дед Гарей. Карл с беляками Бауэра искал. Дед Гарей знал, но не говорил, где он. А Бауэр в соседнем доме прятался, тоже три дня не ел. Карл – немец почему-то и на бабушку злой был, согнал всех, кто с Бауэром говорил, питомник сажал, его слушал, согнал в подвал. Он говорил, что это заложники, а сам подвал не заложил. Не успел, только деда Гарея застрелил. Вывел он Гарея к этому дому под окно, с той стороны, там тополь молодой еще был. Спрашивал, где Бауэр:
– Где есть этот паршивый еврейский сволошь комиссар? Ты есть скажешь!?
Дед Гарей молчал.
– Лопат! – приказал офицер.
Принесли лопату.
– Копай могил под этот дерев! – крикнул Карл и, взмахнув клинком, срубил верхушку дерева.
Дед Гарей заговорил, тогда он не был ещё дедом, молодой ещё был.
– Молодой дерев рубить можна, каспадын нашальник! Он без голова вырастет. Молодой камиссар рубить нельзя, голова не будит – камиссар не будит!
– Расстрелять! Негритос паршивый! – крикнул Карл. Отвели Гарея к сараю, раздели зачем-то. Сарай стоит и сейчас за подвалом. Там конюшня была, а с другой стороны одна стена из глины осталась, от конюшни тоже. Поставили у самой стены Гарея, велел стрелять Карл солдатам. Много их было, а Гарею только одна пуля в глаз попала. Вверх смотрел он. Высоко от земли дырочка в стене. Я не достану рукой. Высокий он был. Из подвала всех вывели.
– Вы есть выкорчевывать ваш новый жизнь. Рвать деревья питомник! Понимайт!? – кричал им Карл-немец.
В это время на окраине улицы послышались выстрелы. Там, говорят, окопы были, возле церкви. Беляки и Карл ускакали. Убитых беляков закопали в их же окопах. Там кладбище теперь. И папа там. Крестов теперь много. У папы звёздочка. У дороги она. А у беляков ничего нет. Деда Гарея и ещё пять красноармейцев похоронили у вокзала и памятник поставили. Комиссар Бауэр вокруг дырочки на красной глиняной стене нарисовал чёрную звёздочку. Вон, видно её. Сюда бы беляков сейчас, я из своего ружья: Раз! Раз! И Карла бы первым убил, и солдат-беляков тоже. Нет, всех не убил бы, только одна пуля попала в Гарея, стреляло много, попал один. Кто он? Говорят, среди беляков был дед Давлет. У него спросить бы. Он возле магазина, у детсада живёт. Злой очень, и говорит только по-татарски. Не скажет».




ГЛАВА 7

ПАТРОН

Справа, из-за тесового, еще от немца оставшегося, забора донёсся свист.
– Поросёнок! Иди сюда. – Крикнул высунувшемуся из дверцы Владику Витя.
Владику не очень хотелось слезать, но он всё же закрыл дверцу чердака и слез.
– Сейчас состав пришёл. Мы с Васькой лазали на платформу. Никто нас не видел!  Патроны нашли. Вот такие, – показал Витька на своей ладони. – Больше, чем у Кабана! Пошли этот фер… Ну, огонь делать.
– А где патроны? – спросил Владик.
– У Васьки, дома у него никого нет. Пошли!
Через минуту мальчишки были в Васином доме. Патроны, действительно, были большие, красивые, головки на пулях разноцветные.
– Крепкие очень, не расшатать пули, – встретил их Вася.
– Ничего, порося! Сейчас сделаем! – тоном заправилы приступил к делу Виктор, – давай молоток!
– Владька, в чулане на полке. Принеси! – прозвучал хозяйский голос Васи.
Находились ребята в комнате, чистой, прибранной и богатой, в представлении Владика. В углу возвышалась большая высокая кровать с белыми шишечками-шариками, которые всегда привлекали взор Владика, когда он приходил сюда. Владик обвёл глазами комнату. Под кроватью стояла такая похожая на его эмку машина, только белая. Он пригляделся и увидел неровные полосы по бокам машины. «Покарябал уже» – подумал он.
– Слышь? Молоток тащи! – повторил Вася.
Виктор взял один патрон и, тихо стукая, забил его пулей в пол, в дырочку от сучка. Потом они с Васей начали раскачивать патрон вокруг пули. С большим трудом гильза снялась с пули.
– Осторожней! Порох высыпешь! – заметил Владик.
– А его и нет, пороха то. Вишь не сыпется, – начал Виктор. – Не, там есть что-то зелёное. Давай ковырнём?
– Принеси шило, там же, в чулане, – сказал Вася опять Владику.
Он взял в руки патрон, Виктор молоток. Владик побрёл в чулан.
– Витька, давай стукнем молотком по дну, всё и            высыпется, – произнёс свои последние слова Вася.
Не раздумывая, Виктор подставил свою левую ладонь под отверстие патрона и стукнул с другой стороны по гильзе. Сильный хлопок – и открывшейся дверью Владика отшвырнуло назад к чулану. Он тут же, оглушенный, вскочил на ноги и бросился в комнату: Вася стоял в какой-то интересной позе на коленях, а голова его уткнулась в пулю на полу, из-под головы растекалось тёмное пятно. Виктор сидел с широко открытыми глазами рядом и смотрел на свою руку с вывернутыми и обожжёнными пальцами, потом тихонько начала капать кровь. Отлетевший молоток перевернул эмку, и глаза Владика сразу отметили чёрную краску на дне, возле колёс. «Моя эмка, песком, наверное, счистил Витька краску и отдал Ваське» – думал он много позже. Увидев на руке своей кровь, Витька страшно заревел. Владика передёрнуло. Он схватил руку Вити, зажал её своими ладонями и поволок Витьку в амбулаторию, к маме. «У-убили-и!» – донёсся до них на улице такой крик, который помнит Владик всю жизнь. Это кричала тётя Вера. А мама наскоро перевязала руку Вите и побежала с валерьяновыми каплями успокаивать тётю Веру.
О дальнейшем не любил вспоминать Владик:
«Витька хвастался, что ему руку оторвало, и если будет ещё война, его не возьмут. А когда сняли повязку, то у него всего лишь половинки безымянного пальца не стало, остальные все целые. Пол пальца ему в больнице отломали, чтобы он от других не заразился. Так говорил Витька. Васю похоронили рядом с папой моим, только могилка меньше и звёздочки нет – крестик. Тётя Вера всё плачет, говорит, что выродки несчастные, голь перекатная, безотцовщина поганая, сгубили её ненаглядного. А сама пирожками в то время торговала. Если бы дома была, мы бы к ним и не пошли. А эмку жалко. Моя эмка-то. Но спросить нельзя, она ругается. И маме ничего не говорил. После похорон ходил дядя Вася однорукий по дворам, вместе с тётей из сельсовета и с лошадью из совхоза, что за Шингак-Кулем, за кладбищем. На телегу складывали все железки – оружие. Многие ребятишки плакали в тот день. А меня мамка опять не била, только сама плакала. Моё ружье не нашли, ведь никто его не видел у меня. А когда кончили собирать оружие, ружьё вдруг пропало. Но я не сразу узнал об этом. К нам приезжала тётя Зоя с безногим дядей. Она не к нам приезжала, а к своему отцу, деду Давлету. Он не пустил их домой, потому что дядя Коля, который без ног, на протезах, был русский, а дед Давлет – башкир и дочь его башкирка. Она с моей мамой в училище медицинском училась, они подруги были. Вместе на войну отсюда уезжали. Они и в госпитале вместе работали, маму домой вернули. Теперь и тётя Зоя домой приехала, а её домой не пустили. Злой он, отец её. А она хорошая, и дядя Коля хороший, сказки интересные-интересные мне рассказывал. Теперь они куда-то уехали. И ружья нет. Никто не знал о нём. Только Витька. Но он был ранен, а я нет, он говорит, что я специально из комнаты вышел, чтобы не быть раненым. Если бы трое было нас, то всем бы понемногу досталось и Ваську не убило бы. Значит, я виноват. Меня теперь совсем никуда не пускают. Только, когда мамы нет, я убегаю от бабушки. Скоро в школу. Сейчас на Востоке, где мама служила, война с японцами. Их скоро разобьют. А Васьки нет, ружья нет, эмки тоже нет».


*   *   *





ГЛАВА 8

ГЛАВА, КОТОРУЮ МОЖНО ПОСТАВИТЬ ВНАЧАЛЕ

Когда, руководивший стройкой вокзала, немец Классен спросил бая Давлета, через земли которого прошла одна колея железной дороги, как называется озеро недалеко от будущего вокзала, бай ответил: «Шингак-Куль». Куль – озеро на всех тюркских языках. Классен так и назвал эту станцию. Правда, написал он это название по своему, латинским шрифтом «Zonges-Kul». Но такое онемеченное название существовало только на фасаде здания. Люди звали растущий вокруг вокзала посёлок Шингак-Кулем. Но и здесь первым основателем посёлка был Классен. Чем же привлёк этот кусок башкирской степи иностранного инженера? С немецкой пунктуальностью он рассчитал, что через каждые 20-30 километров железнодорожного пути должен быть вокзал, чтобы чудо последней техники паровозы могли остановиться и заправиться водой. А от столицы Давлетбая, где тоже была станция построена, получившая имя своего бая, до большого в 300 дворов посёлка Чишма было 50 километров. Итак, между станцией Давлета и Чишмой должна быть ещё одна станция с водокачкой. И точно в середине этого отрезка, на 25-ом километре был построен небольшой вокзальчик, а в одном километре от него на берегу неширокой, но многоводной тогда речушки Удряк, выросла водокачка с большой американской помпой и помещением для механика.  Первыми жителями посёлка оказались три строителя вокзала и… сам инженер Вильгельм Генрихович Классен c двумя братьями. Был он в расцвете своих сил, плотный, упитанный, бронзовый от загара на «холодный башкирский мороз-солнце» – как он сам, ухмыляясь в пшеничные усы, говорил о себе. К тому времени заканчивался его контракт с компанией, которая вела строительство дороги, и на свои «кровные» сбережения построил «маленький холупка» на семь комнат, мельницу ветряную, конюшню буквой «Г», где было до 40 рабочих лошадей и 20 скакунов-рысаков. Рядом появилось небольшое здание, похожее на железнодорожный барак. Наверное, сказывалась немецкая пунктуальность хозяина. В этом здании поселились первые рабочие «экономии». «Ми будем создавать для башкирский народ экономический хозяйство» – так говорил Давлетбаю Вильгельм Классен.
Очень любил охотиться Классен, особенно в начале лета, на молодых утят. «Молодой мясо делает кровь тоже молодой» – сказал он как-то своей служанке Дарье Пичуге, которая приехала со своим отцом Кузьмой из-под Киева. «Землицы дуже мало там стало, а кровопийцив дуже гарно, Гарей – говорил Кузьма конюху Ахметгарею – А тут в вас хоч з хлибом ешь. Ехав до Сибири, гроши скинчились. А тут цей нимак пристав, золоти горы сулит. Ну и остався. Дуже мьяко стелыть, як спати будемо?»
Но не долго прожил он у Классена со своей дочкой Дарьей. Однажды вечером прибежала Даша к отцу в конюшню:
– Тату, пойдём вит селя, не можу я тут!
Глядя на её раскрасневшееся, взволнованное лицо и видя только чёрные зрачки её карих глаз. Кузьма тихо прижал её к себе.
– Чого, доню? Обидел кто?
– Ще ни, тато! Но хозяин, кот плешивый, золотый червонец показував и просив за ним в 10 годин (часов) прийти.
Потемнел Кузьма, ничего не ответил дочери. Молча зашёл в свой угол, связал свои пожитки в узел, схватил топор, лопату и пошёл со двора. Даша, притихшая, тоже молча пошла за ним. Гарей сажал тополя вокруг конюшни и дома, увидев уходящих Кузьму и Дашу, крикнул:
– Кузьма, оттай лопата! Казяин злой будет. Куда пошёл?
– Иди ты со своим казаином до чёрта и дале! – буркнул Кузьма в ответ и только дубовые ворота сердито взвизгнули.
Ровно в девять часов открылась небольшая калитка со стороны усадьбы Классена.
– Ти, конюшний, где есть мой слюжанка? Почему нет ужин? Куська где?
– Казаин, Куська пошёл, ворот хлопнул. Дашка тоже. Шайтан велел тебя послать.
– Что есть шайтан? Мне хочу ужин кушать!
– Моя шайтан, твоя и Куськи шёрт – улыбался Гарей и тут-же начал сокрушаться: –  Куська пошёл, лопата взял. Дерево сажать нада. Один палка остался, туполь называтся. В земля без яма толкну рядом с дверь, – заключил он, посматривая на хозяина.
Классен сообразил, в чём дело, сердито щёлкнул языком и пошёл к себе. Нужно поесть, потом подумать, решил он. А Кузьма ушёл недалеко, перешёл мост через Удряк и на другой стороне, у берега, вырыл землянку, а потом и дом выстроил – лесу тут много было. Классен подулся немного, но при встречах с Кузьмой ничего не говорил и вёл себя, будто впервые видит. Кузьма же о своём заработке не упоминал, а хозяин рассчитал его полностью и даже задаток за дом предложил. Кузьма пожал плечами и не взял, никак он не мог понять, что же хочет от него Классен.
За дочку Кузьма готов был драться до последнего, горло перегрыз бы её обидчику. Это же была его последняя радость и надежда. На панщине сгинула Одарка, мать Даши. В тот год отделился Кузьма от отца своего и поселился на хуторе. Одарка родила ему дочку в июне. Погнал староста женщин на жатву. Больна была ещё Одарка, ослабла. Да пригрозил аспид староста, что в солдаты сдаст Кузьму, встала, пошла. Еле дошла до полосы. Товарки, подружки Одарки, спрятали её в снопах, так выследил же, пёс шелудивый, выгнал и норму удвоил всем. Надорвалась и солнечко сильно припекло затылок. Упала на стерню, да и не поднялась боле. Много пришлось пережить Кузьме, да вспоминать об этом не хочется, и так голова побелела рано. Дашу, названную, как и мать, любил до безумия, ради неё и холостым остался. Воспитал, взлелеял, а когда уже невмоготу стало, подался «до Сибири», ничто его уже не держало на батьковщине. Классену в обиду он её, конечно, не даст, но и тот ведёт себя как-то странно: за лес не ругал, что на хату срубил. Десятину земли Кузьма поднял, еще разрешил пять прирезать. Некогда было раздумывать, работать надо, подниматься. И не один он стал жить за рекой, еще семьи беженцев появились, отправлял их Классен за реку селиться возле Кузьмы. Так и стала растущая деревня Кузьминкой называться. Но не всем разрешал немец селиться возле Кузьмы, в трёх километрах от станции, в степи хутор поставили, а ещё в трёх километрах от него (и всё это с пунктуальной точностью, по прямой линии) ещё один.
Эта пунктуальность и спасла жизнь один раз немцу. Ждал он своих братьев из Германии, пошёл на Шингак утят пострелять, иногда и дикие гусята попадались. Да, видать, лопнула где-то немецкая расчетливость, зажадничал или недосчитал Вильгельм. Озеро то коварное, берега твёрдые, пологие, рядом камыши. Идти по нему в сапогах, как по скользкой дороге, не сворачивай и не падай – жив будешь, но и к чистой воде не подходи; где нет  камышовых кочек – смерть, завязнешь – затянет, не отпустит озеро. И птицы было же там – уйма! Настрелял Классен  уже порядочно, да увлёкся или оступился как-то, начало его затягивать, вначале одну ногу, потом другую. Страх уже схватил за горло. Степь, камыши в степи. Кричи, сколько хочешь, стреляй – никто не услышит. Да и не кричал он, чувствуя бесполезность этого. В двухстах метрах от камышей, прогрохотал, набирая скорость, скорый поезд, который привёз его братьев на станцию. Те удивились, что их не встретили, а когда их привели в «маленький холупка», братья велели запрячь две пары дрожек, подождали минут 30 до часу, когда их брудер и они сами обедать-то должны и поскакали на розыски брата. Нашли. Спасли. Вытянули его из тины.
Дня два после этого не разговаривал старший Классен. Потом ничего, опять «добрым» стал. Один брат его, Отто, поселился на первом хуторе. Второй, Карл, на следующем. Отто насадил множество разных деревьев и развёл огромную пасеку, правда, не сам, а с рабочими, как он их называл. Карл начал поднимать целинную землю. Долго вживались братья. Платили исправно рабочим, полновесно отгружали осенью заработанный батраками хлеб. За аренду тоже много не брали. Приглядывались к ним приехавшие мужики, качали головами, но понять ещё никак не могли. Обзаводились сами хозяйством, оседали крепко. Нравилось многим такое приволье. Писали родным, близким, знакомым, приглашали сюда. Хвалили жизнь, хлеба; богатые, земли немереные,  рос посёлок. Потому первая революция 1905-1907 годов прошла где-то стороной, не задела Классена, который только посмеивался в усы. У него в эти годы было что-то уж очень много знакомых, которые гостили у него по полгода и более. Но, наконец, показал он свои коготки после 1907 года. Взвыли мужики, когда запустил он им под рёбрышки коготки эти. Выкачивал он из них кровь мужицкую, жизнь земледельца – хлебушко. Хороша была целинная землица, выдавала сторицей за труд, за ласковые руки, но хлеб, ею рождённый, почти весь плыл в пристанционные длинные амбары, а оттуда спец эшелонами прямёхонько за Рейн, в родовое имение Классенов. Из имения, в небольших мешочках – на рынок. И снимал «урожай» старый Генрих Классен с рынка в виде золотых кружочков и солидного капитала в банке. Задолго до смерти своей составил он в присутствии всей семьи завещание.
Сидя неподвижно в своём излюбленном кресле-качалке, освещенный мерцающим светом с медных подсвечников, скрипучим голосом, иногда подолгу раздумывая, он говорил своим сыновьям: «Дети мои! Вы появились на свет у меня затем, чтобы закрепить наше господство на земле! Нет ничего выше нашего германского духа… Сила наша в том, что мы знаем, в чём сила нашего времени – в деньгах. Деньги дают заводы и хлеб. Поэтому ты, Вильгельм, получил диплом инженера. Я хотел этого. Ты строишь, и будешь строить железные дороги в этой азиатской России. Но это будут наши дороги! Пусть не сразу, но мы скупим все акции на железные дороги всей Европы! Только немецкий разум сможет и должен управлять ими! В этом твоя миссия, Вильгельм. Не забывай об этом – выкрикивал, как в бреду, захлёбываясь иногда собственными словами, старый Генрих. – Сейчас в нашей отчизне много заводов. На них очень много разного сброда. Они читают дерьмовые книжонки наших евреев Маркса и Энгельса. Мы должны заткнуть пасть этому сброду куском хлеба. Хлеба сейчас у нас мало. Мы должны взять его в этой варварской стране. Ваша задача, дети мои, Отто и Карл, помочь Вильгельму в деле этом. Хлеб продадим нашему великому Кайзеру. Деньги – вам! Деньги – акции на железные дороги всей Европы! От того, сколько вы пришлёте хлеба, зависит ваше будущее. Я делю это по повелению бога нашего. Там, – он хотел махнуть рукой назад, кресло откинулось, задралась пёстрая, в широких клетках перина, оголив тонкие старческие ноги, но никто из присутствующих даже не улыбнулся. – Там, в сейфе, завещание! Весь капитал делю так: Вильгельму 33,3%, Отто 25%, Карлу 20,85%, сестре вашей Марте – тоже 20,85%. Так велит наш бог! Помните, от вас зависит сумма вашего благополучия! Если вы будете выкачивать его сами у этих азиатов, то дети ваши, внуки мои, должны повелевать миром! В этом ваша миссия! И, если история иногда колеблется в разные стороны, то равновесие в ней, как моё в этом кресле, принесёт деньги, золото; если вас отбросит немного назад, как меня только что, деньги вернут вас в нормальное положение, чтобы затем вознести выше головы» – и он надавил ногами на переднюю перекладину кресла, и голова его поднялась выше медного подсвечника, заслонила его, и тень вырисовала хищный силуэт старика, возвышающегося над всеми. И этот тёмный силуэт заслонил завистливо-холодный блеск в глазах Карла. Боль в скулах вызвала у него зависть к старшим братьям, что им достанется бо;льшая часть капитала. А его сравняли с какой-то девкой! Пусть хоть и сестра она его. Пусть мало; оно ещё, это состояние, но он его удесятерит, там, в стране жёлтых негритосов возле Урала и за Уралом! А на молодом аристократически выпиленном лице ничего не отразилось. Слово старика – закон. Пока он жив – всё будет так, как он велел!
Первые годы Классены в России присматривались, задабривали мужиков, платили строго по договору, не обманывали. Во время первой революции струхнули немного, сжались, а когда начал свирепствовать в стране Столыпин – расправили плечи. Эшелоны беженцев с Украины, Поволжья поплыли мимо станции по направлению Сибири. Вильгельм Классен выбирал себе из этой массы, не торопясь, крепких, озлобленных, малосемейных, стремящихся к хорошей земле мужиков. Отправлял их к Карлу: «Будешь кароший рабочий, много денег получишь, земля получишь. Хазяин будешь».
Осенью «братишки» обдирали этих «кароший рабочий» до чиста, хлеб свозили на три тока, молотили на «лючший в мире сюшилька-веялька», ссыпали в пакгаузы, формировали составы с зерном, мукой, мёдом и отправляли «нах фатерлянд». Зимой, когда наступали холода, собирал Вильгельм рабочих и гнал рубить строевой лес за Кузьминкиной деревней.
– Казаин, зашем лес рубишь? Я возле дом твой, свой дом деревья сажай, твой брат на пасек для пшёл на дерево сажай, а ты, большой, кароший урман рубишь. Ай-яй! – бормотал как-то Гарей Вильгельму.
– Ты есть умный татар, – снисходительно ухмыльнувшись и дёрнув плёткой, начал Вильгельм.
- Эй, казаин, моя нет татарин, моя башкир! – перебил его Гарей.
- Хорош, хорош, ты есть умный башкир, Гарей, но ты не совсем есть понимать. Твой лес лечить надо. Он есть krank, болной. Рубить надо, новый посажать надо.
- Зашем кароший лес рубишь? Платформа грузишь. Мужик дом строить хочиет, лес нада, ты плахой даешь. Зашем? – гнул своё Гарей и причмокивал губами.
Лес тоже отстаивался в банке у Классенов, создавал им равновесие. Когда же были перебои с отправкой леса, отправлялись эшелоны с выносливыми башкирскими скакунами. И так круглый год.
А сколько было таких классенов в России?!
Плыло; богатство народное перед недоумевающими глазами крестьян-грузчиков. А глаза «хозяев мира сего» вообще ничего не видели, залеплены были жёлтыми кружками царских золотых десятирублёвок. Давлетбай получил за степь и лес с немца наличными, назвал свою станцию Дэулекэн, зашил деньги в халат и уехал отмаливать грехи свои у аллаха в Мекке, откуда и не вернулся более. Вильгельм Классен ежегодно в конце зимы до середины лета уезжал домой, в имение к жене и детям, которых воспитывал старый Генрих.


*   *   *










ГЛАВА 9

ВИТЬКА

Только через два года после войны пришел отец Витьки домой.
«Пришел домой ночью. Мы все спали. Кто-то сильно затарабанил в дверь. Мама оделась не спеша и пошла открывать. После болезни она какая-то тихая стала и не очень обрадовалась приезду папы. Заболела она после отъезда дяди Славы, офицера, что жил у нас на квартире, мост охранял. Она один раз оставила меня с меньшим карапузом Генкой, а сама пошла к Владькиной мамке, тёте Тане, в амбулаторию. Она зашла в амбулаторию с улицы, а мы с Генкой через сад в дырку забора, возле тополя без верхушки – к Владьке. Интересное дерево у них в саду перед домом: весь дом за забором усажен акацией и бузиной и в середине – дерево без верхушки, только толстый ствол, а потом ветки в разные стороны. Где начинаются толстые ветки, там Владька скворечник прибил. Через окно мы с Генкой влезли к Владьке в спальню, где он читал книжку. Из спальни две двери: одна в большой зал, другая в темный коридор, где стоит круглая голландка, железом обитая, один бок у нее греет зал, другой – спальню, зимой очень тепло возле нее. Из тёмной комнатки одна дверь ведёт в амбулаторию. Дверь была приоткрыта, оттуда нёсся голос мамкин и иногда тётин Танин:
– Нужно мне, понимаешь? Необходимо!
– Ничего не могу, Лена, – тихо отвечала тётя Таня, – Ничего! Судить меня будут, если сделаю.
– Да никто не узнает. Не скажу никому!
– Ты не скажешь, другой донесет кто-нибудь. Многие ведь уже об этом знают.
– Черт с ними, что знают! Мне-то какое дело до них! Я жить спокойно хочу! Понимаешь?! – чуть ли не кричала мамка, она не знала же, что мы здесь и слышим её. – Хватит с меня двух рыжих охламонов от изверга этого!
Генка радостно сообщил Владьке: «Охламоны – это мы с Витькой, Витьк, а изверг кто?», я дал ему затрещину, чтобы молчал.
– Раньше надо было думать!
– А не твоё дело, фронтовичка несчастная! Хорошо тебе, один у тебя. А мне двоих прокормить надо было! Двоих!
– Вот и шла бы хоть сейчас работать.
– А много ли ты получаешь от работы своей? А? То-то, что молчишь? Молчала бы уже? – и через несколько минут снова, чуть не крича – Так будешь делать, или нет?
– Нет, – как отрезала тётя Таня.
– Ну и чёрт с тобой тоже. Но знай, фронтовичка, сейчас своих охламонов выгоню, сама себе сделаю! Сдохну – записку оставлю, что ты научила! Сдохну сама и тебе жить не дам! Поняла! У меня муж скоро придет, понимаешь? Муж! А ты что из себя новую деву Марию корчишь? Нет у тебя его. Нет! – уходя из амбулатории, кричала мамка.
Тётя Таня выскочила из той половины, рывком открыла дверь в спальню, посмотрела на нас какими-то безумными глазами и убежала в зал, где была её и бабушкина койка, она упала на подушку и плечи её стали вздрагивать. Владька сразу пошёл её успокаивать.
– Ма, не надо. Не плачь! Ма! Она плохая тётя, а ты хорошая, ма! – говорил он и гладил ей плечо. – Вырасту большой, отмщу ей, ма!
Я засмеялся, как это Владька отомстит моей мамке? Мы вылезли с Генкой опять через окно в сад, потом на улицу.
Вообще-то с Владькой хорошо, он смелый, папки у него нет, а мамка его не бьёт. А нас с Генкой мамка часто лупит и ночевать иногда на  ночь отправляет куда-нибудь, чаще к бабушке нашей. Владька смелый, товарищ не плохой, вот только хлеб перестал давать. Мне-то и дома хватает, но и лишний кусок не помешает. Я могу хоть сколько съесть. Я сильный. Только Оськи-Кабана боюсь, он еще сильнее. Вот папка приедет, он задаст ему! И его бояться не буду. А Владька послушный, он хорошо может учиться. Я скажу ему не отвечать неделю, он и не отвечает, а потом всё сразу на «пять» выпалит. Вот это да! Даже учитель говорит, что не поймет Владьку. Не знает он, что это мы характер воспитываем. Вот я так не могу. Не хочется уроки делать! Читать там сказки разные. Вот про войну, про танки люблю! А учебники – нет. И оценки то у меня одни «тройки», а по русскому – «двойки». По арифметике только Владька сильнее меня, больше никто. Но я пишу плохо. Дмитрий Иванович, учитель, у него шрам на виске и ухе, говорит, что Владька неравномерный, а сам он, как только я начну на уроке  говорить что-нибудь Владьке или Лёньке, так сразу указкой по ушам! Больно! А плакать не велит. Зато уже дома мамка чуть заденет, я реву так, что она бросает бить. А кому хочется битому быть? Генка вот тоже понял это, тоже громко ревет. А разве учеников бить можно? Я вот самому Сталину напишу письмо, чтобы сняли Дмитрия Ивановича. Вот тогда узнает, как бить! А папка приедет, ему скажу. Он ему раз, раз по рваному уху! Будет знать!» - Так рассуждал Витька, ведя Генку за руку.
 
Домой он вёл его кружным путём: к резервуару, заволок Генку по крутой лестнице на самую верхнюю площадку резервуара, показал весь посёлок, потом через вокзал, по перрону к элеватору, который построили перед войной, сейчас он был почти пуст. Был голодный 47 год.
 «Пусто и голодно у Владьки с тётей Таней. У них перед глиняной стеной огород, там картошку они сажали, много картошки убрали. А осенью она была по 800 рублей пуд. Они ссыпали её в подвал. Как-то ночью неизвестные приехали к ним, закрыли все три двери дома, которые вели на улицу, и вывезли всю картошку на лошадях. И остались они голодные. Весь посёлок кормил их. Только мама ругалась и ничего не давала. А Оська ходил, курил папиросы «Норд» и хвалился, что он прокормит сам свою мать, хоть и учится в школе. Только уметь надо! Мне бы уметь так. Я бы себя уж прокормил! Мать и сама себя прокормит, Генку тоже. Тут всё время жрать хочется!
 – Пошли домой, Генка!
Дверь дома была закрыта изнутри. Но построен дом был заодно с сараем. Из сарая была еще одна дверь в сени дома, там внизу дырка для кошки. Я её давно уже расширил и в неё свободно пролезал Генка. Он и сейчас пролез в неё и открыл дверь в дом. В первой комнате, где печка, было тихо, из другой же комнаты, где спали мы и мать, из-за перегородки послышался какой-то булькающий звук, а затем крик матери: «Ой! Ой! Умираю! Есть кто-нибудь!» Я рванул дверь на себя.  «Стой! Не подходи сюда, Витя! Беги к тёте Тане, тащи её сюда. Ум-мираю! Умру! Умру сегодня!» Мы с Генкой бросились к амбулатории: «Тётя Таня! Мамка умерла! Быстрее! Вас велела звать!» - громко и почему-то весело кричал я. Тётя Таня быстро схватила белый ящик с крышкой и побежала к нам. Генка остался с Владькой, а я побежал домой.
– Что же ты с собой сделала, Елена. Дура ты дура! – слышался спокойный голос тёти Тани и стоны матери. – Ну, ничего, месяцев через пять всё равно крёстной буду!
– Таня, милая, голубушка моя, руки наложу на себя! Делай сейчас! Всем говорить буду, что сама себе сделала! Пожалей двух моих, дорогая! Та-аня! Нема буду, как рыба.
Потом мамка болела неделю целую. Мне самому пришлось печь топить, варить! Хорошо-то было! В школу не ходил, причина была! Сыт был. Генка завопит – затрещину ему! И всё. Потом ночью приехал папка. Подарки привёз, много. Всё вкусное. Только гармошка немецкая, есть нельзя. Когда отец достал банку консервов, я сказал:
– Я знаю. Это американские! Дядя Слава такие же приносил!
Мамка развернулась и дала мне затрещину.
– А-а! – заревел я – чё дерешься! Папка теперь не даст тебе лупить меня!
– За что ударила? – с какой-то силой прозвучал вопрос, – какой дя-дя Сла-ва?
Мать замялась:
– Да тут жил у нас  один  на квартире, за перегородкой – особо выделила она.
– И не один. А лейтенант? У него еще и пистолет был, «ТТ» называется. Он когда приходил, а я не уходил, он давал мне его, чтобы я щелкал. Только патроны убирал – мне хотелось хоть чем-нибудь досадить матери, поэтому я торопился и захлёбывался. – Один раз, когда он с мамой был за перегородкой, они стояли у окна, я наставил пистолет себе в лоб и пошёл к ним показать, как я умею щёлкать себе в лоб. А он рассердился, забрал пистолет и больше не давал. А мамка меня тогда тоже била.
– Та-ак! Значитца, как в песне поётся: «Ты меня ждёшь, а сама с лейтенантом живёшь, и поэтому знаю, с тобой ничего не случится!» Так, что ли?!
– Нет, случится! Она чуть не умерла. Сама кричала. Тётя Таня её отходила! Я знаю! – и я рассказал, что было в тот день.
Мамка хотела еще ударить меня, а папка не дал, сам её побил здорово! Вот! Хороший папка! Потом он хотел уходить куда-то. Но я заревел, меня поддержал Генка, и он остался. Часто домой пьяным приходит, работает на электростанции. Её пускают только вечером с 6 часов до 12 ночи, только зимой, а летом ремонтируют.

Как-то раз опять собрал нас Оська. Весной было.
– Ну, пузыри-кабаны, конфет хотите? Получше шеколада!
– Давай! – выкрикнул я.
– Давай?! – передразнил Оська – Заработать надо! Вот, как я! Смотри!
И он выставил ногу в новом широконосом полуботинке, прикрытым грязной запыленной штаниной
– Вишь, какие корочки! И камешек есть! Во!
Он засучил рукав вельветовой куртки, на руке блеснули дамские часики.
– Не идут, правда, но ничего! Запустим! – Оська презрительно цвиркнул слюной через зубы. – Ну! Кто так может?
Вот это да! И всё на нём новое, добротное и, предел всех мечтаний, – часы, пусть и дамские. Владька тоже попробовал цвиркнуть слюной через зубы, но у него не получилось, всё повисло через губы.
– Ничего! Добрый я сегодня! Пошли к тёте Вере конфеты жрать.
Владька заколебался.
 – Пошли! Пошли! Я плачу!
И мы пошли к тёте Вере. Она уже не торговала пирожками картофельными, а делала и продавала конфеты. Варила мёд с маком, разливала это на железный лист, а потом резала и продавала. Ох и вкусные конфеты! Других-то нет. Оська зашёл к ней в дом и купил целых два кармана конфет.
– Берите, пузыри-кабанята. Я добрый сегодня!
Я съел больше, чем Владька. А он сказал, что ничего, скоро вагон с мукой придёт,  и всем семьям погибших фронтовиков муки дадут, рабочим тоже, тогда и он наестся. Худой он стал, и живота барабаном, как после картошки, не стало. А Оська сказал:
– Теперь мы кровные братья! Всё поровну! Идет? Я вам карман конфет дал. Так? Теперь я за вас, вы за меня! Кто обижать будет – скажите!
– Вот Дмитрий Иванович еще дерется на уроках. Его проучить бы – пожаловался я.
– А мы окна побьем ему! Идет?
– Не нужно окна, – сказал Владик.
– Ты уже испугался, нюни распустил, мамкин! Конфеты ел? Ел! Теперь ты должник мой! Вернешь карман конфет, можешь вякать, понял! – строго закончил Оська, а потом добавил: – А не вернешь – плати долг другим, делай, что я скажу, понял!
Владька промолчал.
А тётя Таня всё же избила Владьку. Она получила деньги за Владькиного папку и отложила их на муку. Владька сказал мне о них.
– Владьк, а помнишь про Оськин уговор? А? Карман конфет ему отдать надо! – и у меня аж пересохло во рту: я почувствовал вкус медовых конфет.
– Не, нельзя! На муку они! Я очень не люблю, когда нам тарелки супа или каши приносят! – ответил он.
– Тогда будешь делать то, что Оська прикажет – напомнил я.
Владька скрипнул зубами:
– Мне мамку тоже жалко! Бабка её замуж толкает (это его мамка так говорит), а то из меня балбес получится! Зачем нам чужой дядька? Не буду я балбесом! И Оську слушать не буду! Сколько стоят конфеты? – решительно спросил он.
– Не знаю – ответил я.
Тогда Владька притащил большую денежную бумажку. Сто рублей! Мы вдвоём пошли к тёте Вере.
– Ну что притащились, обормоты несчастные? – замахнулась на нас веником тётя Вера.
Владька шагнул смело в комнату:
– Конфет дайте, целый карман! – и протянул ей деньги.
– Ишь ты деньги! Ого, сколько! Откуда они у тебя?
Владька замешкался, не ожидал, видно, такого вопроса, а я его выручил:
– Это ему тётя Таня на день рождения дала! Купить нечего, вот она и дала ему деньги.
– Деньги! Ишь ты, жрать нечего, чуть ли не подаянием кормится, а туда же! Деньги! Сдачи нет у меня! Идите отсюда! – и опять замахнулась на нас.
Мы выскочили на улицу.
– Да-а, Владька, не ту деньгу ты взял, надо было поменьше.
– А я не знал, сколько стоит один карман конфет и взял побольше. Придется отнести домой.
– Нет, Владька, домой не надо. Айда на почту, там папка менял.
– Ладно, пошли – нехотя согласился Владик.
Мы обогнули клуб, который рядом с амбулаторией и мимо школы выбежали на Почтовую улицу. Почта – недалеко от угла. За окошечком сидела молодая тётя, она спросила:
– Что вам, ребята?
– Деньги разменять, сто рублей – наперебой заторопились мы.
– Сто рублей! – удивилась тётя – Чьи они?
– Мои – твёрдо ответил Владик.
– Ты Владик, да? Откуда у тебя деньги?
Владька молчал, а я почувствовал, что может плохо кончиться, и сбежал с почты. Вскоре показался и понурый Владька.
– Она оставила их у себя, маме отдаст.
– Да-а – протянул я и вздохнул: вспомнил конфеты – ну ладно, бывай! – сказал я.
Владик не очень радостно побрёл домой».



ГЛАВА 10

КОЛЬЦО

Возле дома его нетерпеливо ждал Хасанка. Владик обрадовался: чем-то радостным повеяло от одного его присутствия.
– Владьк, пошли к нам, мама салма вкусный приготовила. Лапша! Лапша! – добавил он, когда увидел, что Владик встал в нерешительности.
Хасанка жил в белом железнодорожном бараке, что возле посадки. «А с Оськой он не дружит, как я. Я вот ему целый карман конфет должен» - думал Владик. У входа в барак их встретила мать Хасанки:
– Ай-яй-яй! – запричитала она. – Какой худой – и продолжила что-то по-башкирски, а потом ласково закончила: – Айда в комнат! Салма ашать будешь.
Совсем легко стало Владику в семье Хасанки. Только когда возвращался домой, опять начало подниматься где-то тревожное чувство. В кухне были слышны голоса из комнаты:
– Ну что вы от меня хотите, мама? – это мамин голос.
– Счастья тебе хочу! Бабьего счастья! Ну что ты сохнешь! – бабушкин голос.
– Не ваше дело, мама!
– Нет моё. Хлопец вид рук отбивается! Исты нема чохо! А вин красти начав? Начав. А потом шо? А? Мовчишь? А я знаю, што нужно! Чоловик в доме нужен! Вот шо я тоби скажу!
Владик решительно шагнул в комнату. Его поразило: всегда милые мамины глаза были очень красны. Эти глаза выражали и боль и какую-то незнакомую ему решительность. Глаза приблизились и что-то швырнуло его о ножку стола. Только качнулось зеркало на стене. Долго потом не спал Владик у себя в спальне. И беззвучно плакал. «Ну что тебе вчера было?» – спросил Виктор Владика на следующий день. «Била мать то? А что она даже не поговорила? Стукнула и всё? Да ну! Стукнула?! Вот здорово! А что один раз – ничего! Меня мать много дубасила. Сейчас никто не бьет. Я хитрый. Мать рассердится – я к папке бегу, он защитит, не даст бить. Только потом обязательно пьяным домой придет. Интересный он пьяный-то!» – успокаивал Витька Владика. Когда Виктор сказал: «Да ну!» - Владька улыбнулся, а потом опять стал смурый.
Виктор же начал вспоминать конец второго своего учебного года: «Мамка ходила ругаться в школу, чтобы меня на второй год не оставили! Во какая она у меня! А у папки я попросил часы купить. Мамка сказала, с таким кормильцем и жрать нечего. А папка обругал её интересным словом и сказал, что, если я закончу хорошо второй класс – купит часы. Мамка опять бегала в школу, просила, чтобы меня оставили. Тогда я стал готовить уроки с тобой, Владька, помнишь? Дмитрий Иванович сказал, что я не совсем потерянный, «пойду на поправку», и перевёл меня в третий класс. Ура! Мне!»
А Владик вспомнил последний день занятий. В этот день Дмитрий Иванович читал ребятам про Гаврика и Петю. Немного почитал, и потом спросил:
– Что делали ребята?
Витька соскочил и выпалил:
– Они дрались с белыми! Я тоже буду, как Гаврик.
– Хорошо! Хорошо, садись. А тебе что понравилось, Владислав?
– Как патроны Петя носил. Но зачем Гаврик сказал, что это ушки? Так нечестно!
– А сам деньги у мамки украл! – выпалил Витька. Владик покраснел.
– Это правда, Владислав? – спросил учитель.
– Правда – Владик пригнул голову.
– Ну, вот, видишь! Так честные ребята не поступают. Вот Витя сейчас молодец, не узнаю его. Он прямо в глаза сказал о нехорошем поступке своего товарища. Так и поступают будущие пионеры! Нужно быть всем честными, правдивыми. Один за всех, все за одного! А завтра, ребята придёте в школу с мамами или папами, без учебников. Я скажу вам, кто переведён в третий класс, а кто нет. Идите.
Впервые за всё время Владик уходил из школы в плохом настроении. Он чувствовал несправедливость Витькиных слов, но высказать их не мог, только и сказал:
– А Гаврик так бы не сказал про Петю.
Виктор начал:
– А что, не правда, разве? Вон…
Но тут раздался свист от клуба. Явно подражая кому-то, лениво и широко шагая, переваливаясь, от клуба двигался на них Оська-Дрын. Он должен был закончить в этом году последний, седьмой класс и был выше всех в школе. Самая высокая девочка в их классе, Клавка, была ему до плеча, поэтому его и звали Дрыном, а не Кабаном, как он назвал себя когда-то. Он еще шире распахнул на груди свою вельветовую курточку, желая показать грязную тряпку в полосках. Владик попятился и хотел вернуться в школу. Но новый свист, как удар кнута, остановил его.
– Пузыри, дело есть! Долг помнишь? – спросил он у Владика.
Тот, насупившись, молчал.
– Вечером будьте у резервуара! – приказал Оська. – На шухаре стоять будете. Мы с корешем в вагон заглянем. И молчок! Понятно? Если раскроете коробочку – распишет он, кореш мой, хайло ваше до ушей и шире! У него финак во какой! – и он отмерил двумя ладонями в воздухе.
– Ладно, Оськ, обязательно! А нам будет оружие? – как всегда скороговоркой выпалил Витька.
– Оружие! – презрительно  цвиркнул  сквозь зубы Оська – у меня экзамены за седьмой класс. Понятно? – и захохотал.
Владик обходил его стороной.
– Ну а ты, мамочкин сынуля, не вздумай опоздать! Долг у тебя всё равно выцарапаю – и он грязной лапой провёл по лицу Владика.
Владик пришёл домой, поел наскоро и побежал на станцию. Ему очень хотелось узнать, в какой вагон хочет заглянуть Оська. Оружие в вагонах и на платформах возили теперь очень редко, а если и возили, то на этой станции не отцепляли, везли дальше, на заводы.
Напротив вокзала стоял длинный зеленый вагон с одним зарешёченным окошком. На нём выделялись большие белые буквы «Вагон – лавка». «Муку привезли! Вот здорово!» - подумал Владик и подбежал к вагону. Дяденька в солдатских кирзовых сапогах и кожаном коричневом пальто и в такой же фуражке задвигал с трудом дверь вагона.
– Дядь! Муку привезли, да? А когда давать будете?
– Читать умеешь? – показал он глазами на листок, а сам закрывал уже большой висячий замок. – Завтра. С утра присылай мамку, если положено.
– Дядь, а больше никаких вагонов здесь не будет?
– Да нет, кажется, а что?
– Нам Оська-Дрын  велел  вечером  «на шухор» прийти, –  с трудом  выговорил  непривычное слово  Владик, – говорит, в какой-то вагон с корешем заглянуть хотят!
– Да? Ну, спасибо браток, Учтём замечание! – быстро проговорил дядька, запломбировал вагон и перешёл через линии путей в вокзал к дежурному. Владик не спеша  побрёл домой. У трёх березок, что возле памятника, встретил его Витька.
– Ты куда ходил? – спросил он.
– На станцию, там вагон-лавка пришла. Муку завтра давать будут!
–  А-а!.. А ты не боишься Оськи? Придёшь?
– А что мне его бояться? Вот должен я ему!
– Ничего, расплатишься! Слышь! У вас на тополе возле сарая гнездо осталось с лета. Давай посмотрим, чё там.
– Давай! – согласился Владик.
Но во дворе их остановила бабушка: «Владик, кушать иди, маты жде!» Кушать Владик в последнее время никогда не отказывался, и сейчас побежал в дом. Витя вернулся на улицу, к нему подошли Хасанка и Генка.
– Ты зачем братишка бросил? Плачет. Тебя ищет – начал Хасан.
– Чё ты за мной, как верёвочный бегаешь? Вот как дам сейчас – Витька замахнулся на Генку, тот съежился.
– Зашем биёшь? Не нада! Его шесть лет, твоя десять скоро! – заступился Хасан за Генку. – Айда играть к Владьке.
– Он жрать пошёл, испугался на дерево лезть.
– Какой дерев? Зашем?
– А вон, гнездо смотреть!
– Зашем гнездо? Пустой он.
– Много ты знаешь! Пустой! Там кольцо золотое, вот что. У тёти Веры в прошлом году пропало. Его птичка туда занесла, я знаю – врал Витька
– Кольцо? Достать нада! Я сейчас.
– Зачем, Хасанка? Не ты живёшь здесь, а Владька живёт. Вот и пусть сам лезет. Кольцо его будет, раз он достанет.
– Зашем его? Тётя Вера отдать нада!
– Ладно, посмотрим –  согласился Витька.
– Я пойду, позову его – сказал Хасан и забежал во двор, открыл дверь в сени, оттуда – в кухню.
– А! Друг пришёл! Проходь, Хасан – встретила его бабушка Владика – садись, кашу из тыквы дам, нема бильш ничохо!
– Спасиб, я ел – отказался Хасан.
– Ну не хошь, как хошь. Вот, возьми кусок пареной.
И она вынула из большой печи чугунок. Оттуда вкусно пахнуло. Бабушка достала кусок тыквы с поджаренной, чуть-чуть подгорелой в серединке корочкой.
– Бери, угощайся. Нема бильш ничого – сокрушённо повторила она, потом выдвинула из той же печки лист, на котором обычно пироги пекут. На нём были тыквенные белые прокалённые семечки – Берите, хлопчики!
– Тыква у нас не в подвале была, а в погребе. Вот её и не украли. Её едим. Надоело! Вот завтра муки получим, легче будет – говорил Владик Хасану, когда они вышли во двор.
Владька вывернул карман пальтишка с семечками в шапку Витьке. Весна в этом году немного запоздала. Ребята были в тёплых пальто, в тех же, что и зимой бегали. В них бывало и жарковато, но без пальто Владика не выпускали на улицу. Над тополями весело кружились грачи.
– Ну, пошли! – сказал решительно Владик и первым подбежал к дереву возле сарая со звёздочкой.
Он снял пальтишко, шапку, быстро залез на тесовый забор, с него – на дерево. Под забором была большая куча битого кирпича и щебня, её накидали бабушка и тётя Маша Кривая. Она жила одна в небольшой избушке возле кладбища, ничего у неё не было. Зимой было очень холодно, и она жила у Владика в тёмной комнате с четырьмя дверями, но без окон. Там у стены, между дверью в амбулаторию и кухней, поставили ей кровать. Зимой там тепло было. Кушать у неё нечего было. Её тоже все понемногу кормили. Витька дразнил её «нищенкой», когда Владьки рядом не было. Тополя когда-то обрамляли вымощенный двор в конюшню. Теперь от конюшни остались только тополя да небольшой сарай. Бабушка и тётя Маша, а она была даже старше бабушки, но её звали тётей все, убирали камни под забор, чтобы посадить побольше картошки.
Владик первым лез на дерево. За ним Витька, он не уступил место рванувшемуся за Владиком Хасанке. За Хасанкой карабкался и Генка. Лезть было легко: на кучу камня, с камня на забор, с забора – на дерево, а там, как по ступенькам, по веткам – почти до верхушки. Владик добрался до ветки, на которой было гнездо и остановился: оно было метрах в трёх от ствола, на самом конце толстой ветки.
– Ложись и ползком по ветке – посоветовал Витька.
– Не нада ползать! Так иди! – крикнул Хасан.
Владик встал на ветку. Одной рукой он держался за ствол, другой за три-четыре молодых побега от ствола. Шагнул раз, другой, отпустил руку от ствола. Витька тоже взялся рукой за ту же ветку. Раздался противный треск, похолодело внутри у Владика, он и второй рукой схватился за молодые ветки. Большая ветвь с гнездом задрожала и, как подрубленная, полетела вниз с десятиметровой высоты.
– Прыгай! – крикнул Витька. – Отпускайся!
«Камни!» – мелькнуло в голове у Владика. Он напряг все свои силёнки, начал перебирать руками назад. Как по турнику, добрался он до ствола, обхватил его ногами и поехал вниз, до следующей ветки. Ребята были уже на земле.
– Владька разбился! – кричал Генка возле дома.
Владик же встал на землю, ноги у него дрожали, и он с недоумением смотрел на свои разодранные штанишки. Выбежала из дома испуганная Татьяна. Подбежала к Владьке, который как-то вперевалку, с боку на бок, шагнул к ней.
– Горюшко моё несчастное! – закричала тётя Таня, схватила  первый попавшийся прут и стукнула им Владика, прут переломился.
«Прошлогодний! Гнилой. Не  могла  получше  выбрать» – отметил про себя Витька. Владька разжал руки, штанишки упали и все увидели, что у него по животу прошла полоса, похожая на серп. Эта полоса разъединяла кожу на две части, а снизу, не сразу, начала капать кровь. Тётя Таня заплакала, схватила Владика на руки и побежала домой.
– Пузо распорол! Вот здорово! – констатировал Витька.
– И не плакал – добавил Генка.
– У меня больней было, когда палец оторвало – вставил Виктор, – и то не плакал.
Хасанка осматривал ветку с гнездом:
– Где кольцо? Пустой гнездо-то.
– В камнях, наверно, пошли по домам! – не предложив даже поискать кольцо, приказал всем Витька.



ГЛАВА 11

ШУХЕР

Задолго до вечера Витька занял пост в посадке и с недоумением смотрел, как маневровый паровоз таскал вагон-лавку по всем путям. Пыхтел, гудел, останавливался на стрелках, снова переходил с пути на путь, пока не затих у элеватора, оставив вагон-лавку на старом месте, напротив вокзала. Из вагона выпрыгнул человек в кожаном пальто, закрыл лавку и ушёл в вокзал.
Появился Оська.
– Вы здесь? – осведомился он.
– Не! Владька пузо разодрал, дома лежит!
– Пузо? Как?
– На дерево лазал. Ветка сломалась, от неё кусочек на дереве остался. Владька поехал и разодрался. Кишков не видно, а снизу кровь. Наверна, и там разодрал!
– Э! Чёрт! Не мог позже! – рассердился Оська – Ну да ладно! Будешь у вокзала стоять, если мусора, ну, мильтона заметишь – свисти! Видел ты его сегодня?
– Нее! Только в кожанке дядьку видел. В вокзале он. Вот бы мне такое! Всю жизнь нового покупать не надо!
– Будет и у тебя! Хорошо следить будешь – часы твои будут! Понял?
– А-га! Вот здорово! Мне папка купить обещал, да не найдет где купить. Говорит, нет нигде!
– Ладно, топай! Да смотри в оба!
Когда Виктор отошёл от посадки, Оська негромко свистнул. За путями, от стены склада отделилась лёгкая тень и быстро перелетела все пять пар пристанционных путей. Это оказался парень с тросточкой. Они с Оськой поговорили в кустах и спокойно, с независимым видом пошли к резервуару. Витька с интересом наблюдал за ними. У склада он заметил еще одно какое-то тёмное пятно, это была подвода. Там часто днями стояли подводы, и Витька не придал ей большого значения. Оська с парнем постояли у резервуара, последили за Витькой, тот спокойно стоял на перроне, прислонившись спиной к уборной. Оська негромко, но требовательно свистнул. Витька пулей ринулся к ним. Парень почему-то отвернулся, Витька только и заметил, что он в кожаной куртке с молниями.
– Замок на вагоне, с какой стороны? Смотрел? – срывающимся голосом зашипел Оська. Его волнение начало переходить и на Витьку.
– Смотрел. С той стороны!
Парень быстро повернулся:
– Брысь на место. Ну! – прикрикнул он на замешкавшегося Витьку.
Тот опять побежал к уборной. На перроне не было ни души. Оська и парень перешли линии путей, поглядели в обе стороны. Было уже темно. Кое-где в посёлке мерцали огоньки от керосиновых ламп: электростанцию не могли запустить несколько вечеров подряд. На это и рассчитывали Оська и его товарищ. До утра никто не подойдёт к вагону, далеко уехать можно будет за это время, спрятать всё. Парень в лётной куртке, плечистый, толстый. Оська рядом с ним казался пацаном, хотя ему шёл уже семнадцатый год. Парень подбежал к вагону, тонким ломиком, который можно было принять за тросточку, поддел замок. Замок оказался крепким, ломик погнулся.
В это время к перрону подошёл Хасанка.
– Чего делаешь? – спросил он у Витьки.
Вагон выделялся тёмным пятном, и поэтому людей возле него не было видно.
– Да так! Галок считаю!
– Домой нада! Темно ведь. Галка спят уже. А я папка встречаю. Скоро приедет. Военкомат телеграмма давал! Вот! Скоро дома будет! Всё расскажет, где был, что видел. Его встречаю. Мама говорит не скоро еще. А он может сегодня приедет. Каждый день ждать буду!
У вагона же парень посадил себе на плечи Оську, сам он не доставал до замка: насыпь низкая, а ступеньки с вагона продавец убрал, наверное. Оська просунул конец лома в скважину замка и, нажав на ломик, повернул его. Щёлк – и замок разинул свои губы. Оська выдернул его из петель и спрыгнул на землю. Парень легко откатил дверь вагона, прислушался:
– Подставь спину! – приказал он Оське.
Тот послушно согнулся. Парень встал ему на спину, Оська охнул, и тот перевалился в вагон.
– Руки! Руки вверх, сволочь! – раздалось из темноты вагона, и к удивлённым, испуганным глазам придвинулось дуло пистолета.
Оська юркнул под колёса вагона, выскочил с другой стороны и благим матом заорал:
– Полундра! Засада!
От склада загромыхала подвода. Из вокзала выскочили двое мужчин, раздался тонкий свист Витьки. От будки стрелочника показалось еще две фигуры. Парень, стоявший неподвижно, быстро присел, оттолкнулся ногами, перевернулся в воздухе и скатился под откос.
– Стой, сволочь, стрелять буду! – донеслось до его затылка.
Он кинулся к домам, перебежал улицу, но голос не отставал от него:
– Врёшь, гад, не уйдёшь! Стой! Стреляю! – и прозвучал первый хлопок выстрела.
Бандит оглянулся, вскинул руку. Мимо уха его преследователя взвизгнула пуля: «Из малокалиберного бьёт, гад!» – отметил милиционер. Бандит после выстрела побежал зигзагами и, часто приседая. Он подбежал к забору и повис на нём.
– Уйдёт, сволочь!
Но из-за забора раздалось злобное рычанье овчарки, и вор отпрянул назад.
– Стреляю!
Бандит присел, прозвучал второй хлопок, и он, клюнув телом, навалился на песчаный валун у забора, дрыгнулся и затих.
– Сдох, сволочь, – проговорил однорукий милиционер своим подбежавшим товарищам.
– Говорили тебе, что всем там надо было быть, не упустили бы. Где второй? – начал один из них.
– Да я в ногу хотел, а он присел, гад! – оправдывался однорукий.
– А от чего же умер он? – вступил в разговор третий – ведь пуля в спину вошла, намного ниже сердца и справой стороны. От страха, что ли?
– Ладно, несите тело в вокзал. Понятых в посёлке найдите. Обыщем, посмотрим, может опознаем, кто такой – приказывал первый.
– Да наш, давлекановский,  знаю его – сказал однорукий – вот второй бандит где?
– Я знаю, где он прячется – вступил в разговор подбежавший Хасанка и, захлёбываясь продолжал: – зимой на задах, где торф копают, я катался. Там бань старый есть. В ней Оська ходил. Нас не пускал, башка рвать грозил! Там он!
– Двое! Быстро туда! – приказал начальник.
Два милиционера побежали за Хасанкой на «зады». За Советской улицей была ещё одна, Восточная, огороды с этой улицы кончались обрывом перед болотом, где торф рыли. Была там и старая, заброшенная баня.
Вскоре на вокзал привели и брыкающегося Оську.
– Вот, паразит, баню подпалить хотел! – доложил милиционер – там у них целый склад. Картошка, мешки какие-то.
– Выставить охрану до утра! – Приказал старший.
Ночью кто-то пытался подъехать на лошади к бане, да часовой поторопился: рано окрикнул, ускакали. Стрелять-то в них стреляли, да, видно, не попали.
Тем временем убитого бандита положили на выложенный красивым орнаментом пол в вокзале. Сходили за единственным медиком в посёлке – Татьяной.
– Вы будете присутствовать при вскрытии трупа, Татьяна Михайловна, – сказал ей начальник группы.
– Кто же вас предупредил, Васильев? – спросил он у продавца из лавки.
– Не знаю! Малец какой-то. Завтра буду муку давать, может придёт с кем, – ответил Васильев.
– Наградить бы надо мальчишку, да и в школу сообщить. Татьяна Михайловна, установите, из-за чего умер этот, – попросил старший милиционер.
Бандит лежал вниз лицом, на спине, в кожаной куртке виделось небольшое отверстие с мокрым и грязным кружком.
– Переверните, Василий – попросила Татьяна.
Носком сапога однорукий Василий перевернул труп. Татьяна расстегнула молнию куртки, откинула один борт, второй не поддавался, она рванула его.
– Вот вам и причина, – сказала она и вытащила согнутый пополам нож. – Наверное, ударился обо что-то, когда падал. Нож согнулся и вошёл прямо в сердце, в кармане внутреннем был, – закончила она.
Василий взял нож с красивой, набранной из разных цветных кусочков пластмассы, ручкой.
– Самодельный  финак-то.  Сталь паршивая, – сказал он. – От камня согнулась! Собаке собачья смерть.
– Глядите, в кулаке что-то есть, – заметил другой милиционер.
При помощи ножа разжали пальцы. Там был маленький, с толстым дулом и маленьким отверстием пистолетик.
– Малокалиберный. В меня раз пульнул, больше не успел перезарядить, – предположил Василий.
На свет из карманов вытащили два фонарика «Даймон», связку ключей, мелкие монеты, пять часов разной величины.
– Всё? – спросил старший группы.
– Кажется, всё, – ответил обыскивающий милиционер, другой вёл подробную запись всех извлечённых вещей.
– Нет, еще есть что-то, – сказал обыскивающий. – У него внизу ещё одни брюки, там есть что-то!
Он спустил с трупа верхние брюки.
– Эх, ты! Бостон английский, – заметил он, – Деньги! – и стал извлекать множество пачек.
Сосчитали – 18  тысяч. Нашли и несколько золотых монет-десятирублёвок царской чеканки и золотые часы с крышкой.
– Вот, гад! Это же убитого фронтовика часы, – пояснил Василий. – Четыре года с ними прослужил. Домой шёл в Давлеканово со станции, у Дёмы (реки) сзади в затылок малокалиберную пулю всадили и ограбили. Почти у самого дома! Мы винтовку малокалиберку искали, а он вон из чего, сволочь, – и пнул труп ногой.
У Оськи в углу, при виде всего извлечённого сверкали глаза, он зашевелился.
– Убью, гад! Если рыпаться будешь! – прикрикнул зло на него Василий, тот притих.
На следующий день всех учеников директор выстроил между двух зданий школы. Сзади разношёрстой толпой стояли пришедшие родители. Директор представил начальника железнодорожной милиции. «Ребята! – начал тот – среди вашего коллектива был участник страшной воровской шайки. Её главарь был вчера убит нами при попытке к бегству. Вы это уже, наверное, знаете. Его сообщник, ваш бывший товарищ пойман. Помог его обезвредить ваш настоящий товарищ, ученик второго класса Ахматгареев Хасан. Большое ему спасибо за это, – ученики вразнобой захлопали. Хасан стоял в строю красный от смущения, – Ему мы дадим подарок. Пусть он не очень ценный, но Хасану – большое спасибо от нас всех, – повторил милиционер. – Получай банку «Монпансье» московских. Довоенных. – И он вручил Хасану жестяную красивую баночку с конфетами. – Но среди вас, ребята, есть ещё больший герой. Этот мальчик заранее предупредил продавца лавки о возможном нападении на неё. Мы имели возможность устроить засаду. Кто он? Этот мальчик? Пусть выйдет! – но из строя никто не выходил – а бывший ваш ученик Сидоркин Афанасий, по прозвищу Оська, связавшийся с бандитами, будет сурово наказан» - так закончил свою речь начальник милиции.
А из строя так никто и не вышел. У Витьки Свиридова мелькнула мысль: а не Владька ли предупредил, но не скажешь же об этом перед всеми, их вон сколько, обвёл он глазами строй и остановился взглядом на баночке в хасанкиных руках. Все мысли сразу пропали. Ещё о чем-то говорил директор школы, но Витька не слышал, он никак не мог оторвать взгляда от баночки. Первым после построения протискался к Хасанке:
– Хасанк, дай попробовать, а? – попросил он и получил две маленьких конфетки, желтенькую и красную. – Мало! Дай еще зеленую, синюю и белую, а?
Хасан же всем в классе дал по одной конфетке и сказал:
– Остальное Владику понесу! Болеет он, живот о дерево резал!
– Жи;ла, ты, Хасанка! У меня вон пальца нет, и то ничего!
А про себя снова подумал: «Ведь это, наверное, всё же Владька предупредил их! Вот гад, своих предал! И часы я из-за него не получил! А пожаловаться некому! Оськи нет».
Оську судили в белом клубе. Пять лет дали, как несовершеннолетнему. Плакал на суде.





ГЛАВА 12

БОЛЬШИЕ ПЕРЕМЕНЫ

Вскоре после этого события, когда уже картошку сажать начали, приехал отец Хасанки. Хасан встречал его со всеми своими братьями и сестрёнкой. Приехал он с рабочим поездом, в 11 часов вечера. Тётя Опа, мать Хасана, встречала его в Уфе, а ребятишки уже с обеда толкались на вокзале. К самому поезду прибежал и Витька, осторожно пришёл и Владик, хотя того и не очень-то хотели отпускать из дома. Но ради такого случая, мама не стала настаивать и отпустила его. Высокий, но худой-худой вышел из вагона дядя Ахмет. На руках он держал девочку, на вид лет пяти. Она обхватила шею дяди Ахмета и озиралась зверьком, жмурилась от света столба. Все Гареевы вначале замешкались, а потом Ахмат, Хасан и Равиль, крича кто «атай», кто «папа», кинулись к нему. Только Роза стояла и смотрела на незнакомого ей дядю.
– Держи новый сестрёнка, Роза. Ниной зовут, – сказал дядя Ахмет, ставя упирающуюся девочку на землю, а одной рукой хотел прижать сразу всех своих ребятишек.
Новая девочка была тоже очень худа, в новом цветастом платьице. Короткие, черные до синевы волосики торчали колёсиками в разные стороны. «Стриженая была» - подумал Владик. А Витька шепнул Владику:
– Нагулял, наверно!
– Дурак! – последовал ответ.
– У нас пока жить будет, а потом её мама приедет, – сказал дядя Ахмет, и они всей гурьбой пошли к бараку. – Это чей ребят? Друзья наши? Да? Лиля! Дай мешок, – сказал дядя Ахмет своей жене. – Во, ребят, возьмите, – и протянул он Вите и Владику по кусочку сахара с крапинками мякиша от хлеба.
– Спасибо, – сказал Владик, но сахар не взял.
– Бери! Обижать не нада! Сахар с границы Германия! Первы совецки старшина давал. Бери! Ашай! Друг будешь! Приходи завтра, скажу: где был, чево видел. А сейчас всю ночь дышать буду. Башкирски воздух нюхать буду. Питомник с Лиля пойдём. Дерево слушать! – мечтательно закончил он.
– Подумаешь! По кусочку сахара привёз! – начал Витька. – Мой и то больше. И шинель на нём аж чёрная, старая. А фуражка какая-то не наша. Сверху крест какой-то. Я видел, когда он наклонился, Нинку ставил на землю. Зачем она им? Рот лишний.
– Дурак ты!
– Подумаешь! Умник нашёлся, драный! – и убежал.
Владик медленно пошёл домой, побаливал еще иногда низ живота. Дома мама чумная какая-то стала: то весёлая, то грустная. И песен мне не поёт, одна поёт. Мне ничего не говорит, не ласкает и не разговаривает со мной. Бабушка тоже к чему-то готовится. Сейчас, наверно, ругать будут, что долго был. В их половине дома было шесть окон: три на улицу и три во двор, они обычно закрывались на ставни железками вовнутрь, а в дырочки железок вставляли чайные ложки. В кухне было ещё два окна, их закрывали изнутри щитами и подпирали одно кочергой, другое – ухватом. Сейчас окна во двор были ещё не закрыты. Оттуда лился яркий электрический свет. На улицу доносились голоса и смех. Владик с недоумением, хотя и заинтересованный, открыл дверь в кухню.
– А-а! Проходь, проходь, унучек! – встретила его какая-то необычно весёлая бабушка. – Радость у нас. Мамку твою пропиваем!
У Владика похолодело внутри: Как это? И мамы не будет? Где же она? Как пропивают? Бабушка же продолжала, как всегда мешая русские и украинские слова:
– Дуже хорош чоловик попався! Берэ нашу Таню! Батько новы;й в тебэ будэ!
– Нет! Папа со звёздочкой на кладбище, – сама душа закричала у Владика.
Он рывком распахнул одну дверь, вторую, верх её был со стёклами – они жалобно звякнули. Его встретили удивлённые мамины глаза. Рядом с ней сидел какой-то незнакомый дядя в гимнастёрке без погон, перетянутый поперёк жёлтым ремнём. С одной стороны груди у него блестело несколько медалей, с другой – как капля запёкшейся крови, звезда.
– Зачем, мама?
Татьяна опустила потяжелевшие веки. Владик развернулся и выбежал на улицу, пробежал к лестнице, забрался на чердак.
– Владик! Где ты? Иди домой! Поговорить надо! – звала его мама, – не отвечает. Обиделся. Раньше сказать ему надо было.
– Зачем докладывать? Привыкнет. Куда денется, – прозвучал снисходительно незнакомый чужой голос.
– К Хасанке, наверное, убежал, – это  уже  мамин голос. – Не надо, Леонид, иди к себе домой, завтра поговорим.
А на чердаке, в пыли долго плакал потихоньку мальчишка Владька. Только, когда покраснели верхушки тополей, он забылся и не стал ничего различать. Там и нашла его бабушка. Взяла на руки, осторожно спустилась по широким ступеням лестницы и отнесла его в залу, на свою койку. Татьяна так и не поговорила с сыном. Некогда было. Владик стал замкнутым, почасту не бывал дома. А дома-то произошли большие изменения: дядя Лёня перешёл к ним совсем. Они с мамой стали спать в спальне. Койку Владика перенесли в зал, а бабушка перешла в тёмную комнату, без окон, там, где четыре двери. «Вам там зимой теплее будет», – сказал дядя Лёня. Он работал дежурным по вокзалу, а потом стал начальником станции. Тётя Маша больше не появлялась в доме у бабушки. Только, когда копали картошку, она помогала. И всё!








ГЛАВА 13

НИНА

Владик целыми днями пропадал у Хасанки и играл с Розой и Ниной, которая очень к нему привязалась. Она почти совсем не разговаривала, всё молчала. Когда приходил Владик, она подходила к нему, глядела прямо в глаза и дёргала за руку. Владик уже знал, чего она хочет. Они вчетвером: он, Хасан, Роза и Нина, чтобы не слышала тётя Лиля (тётя Опа, как звал её Владик), шли в ту же посадку за бараком, и Владик пел девочкам песни. Про тачанку, про матросов, партизан. Нина прижималась к Владику и слушала с закрытыми глазами. Роза пробовала учить Владика и Нину башкирским словам, но, или учительница была слаба, или ученики туповатые попали, успехов видимых она не достигла. Хасанка, однажды спросил:
– Владьк, откуда песен много знаешь? Всегда новый поёшь.
Владик раздумчиво ответил:
– Мама пела, я запомнил. Очень хорошо пела по волнам-волнам, а когда доходила до слов «тебя я буду вспоминать», всегда плакала, поэтому дальше не знаю. Плакала и когда пела «куда же напишу я». Про комсомольцев это. Я тоже буду комсомольцем, – глаза у Владика наполнились слезами. – Сейчас не поёт. Работает. Кушать вкусно варит. Бабушка только на огороде работает. Мама была хорошей-хорошей, а сейчас не разговаривает со мною.
– Мой мамка всегда хороший, – вставила Роза.
– Папка работает, легче стало, – заметил и Хасан.
Работал дядя Ахмет в кузнице, тоже железнодорожной. Ребята часто бегали к нему, смотрели на искры, помогали «мехи дуть». В перерывах между работой он рассказывал ребятам, которые просили рассказать про войну, о своих похождениях.
– Война плохой! Нехороший он! Не нада война! – говорил он. – Дом якши! Работа – хороша;! Мир – хороша;! Плен – страшна! Плен смерть много, кровь много! Собак – много!
Рассказал он и историю Нины. Владик представил всё это так, как будто сам побывал там, дорисовывая в уме конкретные детали, которых было так мало в рассказе дяди Ахмета.
В концлагере они были. Особый лагерь такой для военнопленных. Только в один из блоков, такой большой барак, где было больше тысячи человек, собрали таджиков, узбеков, азербайджан, татар и башкир. Кормили лучше, чем в других блоках. Муллу какого-то нашли, то ли турок, то ли ещё кто-то, но не наш, не советский. Разные люди там были. Над ними проводили, как дядя Ахмет потом узнал, опыты по «психологическому перевооружению». Проще, значит, чтобы эти люди думали по-другому, за немцев были-бы, а потом против своих же воевать пошли чтобы. Об этом потом много писать, наверное, будут. Читать будем, узнаем. Когда Красная Армия была уже в Германии, их лагерь, до этого мужской, стал смешанным: там были и женщины и мужчины. Только лагерь разделили двумя рядами проволоки, с мужской стороны по проволоке пустили ток. Нина со своей мамой была в женском лагере. Часовые, злее собак, стреляли в любого, кто подходил к проволоке. Один офицер из охраны, осматривая женщин, обратил внимание на Нину, на её чёрные волосы и нос горбинкой. «Юде», – пролаял он и велел повесить на спину Нине шестиконечную звезду. Юде – еврейка значит. А евреев они всех убивали. И Нину могли убить тоже. Нинина мама подбежала к проволоке со своей стороны и крикнула мужчинам:
– Спасите, люди!
Столько мольбы и отчаяния было в её голосе, что один дядя (я думаю, что это был дядя Ахмет) ответил:
– Вечером, во время поверки.
Это, когда их всех пересчитывали, поверкой называлось. И мужчин и женщин выстраивали метрах в трёх от проволоки, спиной к ней. Так вот, во время поверки двум заключенным удалось незаметно приподнять доской нижний ряд проволоки с током, и один из них пролез в промежуток между двух рядов. С другой стороны передали Нину и фамилию мама её сказала. Второй дядя, который доску держал, слышал только окончание фамилии «…швили» или «…или» и всё. Первый передал Нину тому, что доску держал, тот одной рукой доску не смог удержать, слабый был, уронил доску, Нину успел отдёрнуть, а проволока упала, и лежавший там дядя умер, его током убило. Немцы-охранники хохотали, а потом ещё убили несколько человек. Нину спрятали в блоке у дяди Ахмета. Она всё время молчала, сидела тихо-тихо. О том, что Нина пряталась у них, знали немногие. А потом немцев прогнали американцы, и Нину уже не прятали, но из женской половины лагеря о ней никто не спрашивал. Мама её пропала куда-то. А американцы этот мужской блок с мусульманами долго не хотели передавать нашим. А наши уже знали об этом блоке и строго проверяли тех, кого отпустили американцы. Дяде Ахмету помогла Нина. Её американцы отсылали к нашим, но без дяди Ахмета, а она без него не хотела, очень жалобно плакала. Так и жили они вместе почти полтора года, а потом их вместе и отпустили. Когда американцы пришли, проволоку убрали, но Нининой мамы не нашли. Её и теперь ищут. А фамилии её не знают. Она грузинка. Дядя Ахмет где-то оставил адрес свой и привёз её к себе. Ей уже семь лет, но кажется очень маленькой. Ей уже осенью в школу надо, но дядя Ахмет говорит, что её еще нельзя пускать, она очень испугана всем. Её лечить нужно, покой нужен.
Ребятишки слушали, затаив дыхание.
– Она очень любит песни слушать, – раздумчиво сказал Владик.
– Мамка её пел, наверно, – ответил дядя Ахмет.
С этого времени в присутствии Нины Хасанка и Владик не играли в свои любимые шумные военные игры. И, если иногда присоединялся к ним Виктор и начинал изображать взрывы бомб, тарахтеть, то Хасан уводил Нину, а Владик одёргивал Витьку.
К концу лета личико Нины порозовело, и она заговорила вдруг сразу и на русском языке и на башкирском. Но в середине августа случилось неожиданное. Однажды, они всей гурьбой: Хасан, Владик, Нина с Розой и Виктор разыгрались возле магазина. Ждали какой-то товар, поэтому и в очереди выстаивали чуть ли не сутками. Из дома напротив вышел старик Давлет в тёмном халате, чёрной тюбетейке на блестящей лысине, одна рука на позвоночнике, другая нервно дёргала или разглаживала реденькую седую бородёнку. Интересный взгляд был у него. Глаза не башкирские, большие и не запоминающиеся и всегда полу прищуренные. А вот взгляд! Виктор вякнул что-то и, как наблудившая собачонка с поджатым хвостом, хотел подбежать к деду. Тот нервно дёрнул рукой у бороды, и Виктор остался как-бы пригвождённым к дороге. Владик сначала насупился, а потом, не видя надобности к сопротивлению, как-то размяк. Хасанка, встретившись с этим взглядом, съёжился и стал заслонять собой Розу и Нину, но сам был маленьким, и не мог заслонить. Роза перестала смеяться. А Нина! На Нине этот взгляд оставался дольше, чем на всех других. Вначале она не видела деда, стояла спиной к нему. Но, когда его глаза стегнули её по спине, она резко вскликнула, обернулась, уставилась своими полными ужаса глазами на деда. Потом побелела и упала, изгибаясь и дрыгая ногами. Витька со всех ног бросился в магазин к матери. Дед Давлет тоже быстро повернулся и скрылся в своём доме, что-то бормоча. Владик и Хасанка подбежали к Нине. У неё изо рта показалась пена, её всю ломало, и она билась в пыли у их ног. Владик схватил Нину под руки.
– Держи, Хасанка! К маме моей давай! Быстро!
Хасан решительно схватил Нину за ноги, а заплакавшая Роза ухватилась за подол Нининого платьица. Процессия, семеня ногами, двинулась в сторону амбулатории. Из магазина первой выбежала тётя Лиля. Из её крика Владик понял только «Ай-яй-яй-яй». Она растолкала ребятишек, схватила Нину на руки, что-то причитала по-башкирски. Выскочившие за ней женщины отобрали у неё Нину. «Нельзя тебе, сама то уже опять чижолая», – услышал Владик чей то женский голос, но некогда было оглянуться, он мчался к своей маме. «И никакая она не тяжёлая, наверное, дядя Ахмет её легко поднимает на руки, она маленькая», – пронеслось у него в голове. В амбулаторию пришёл и запыхавшийся дядя Ахмет.
– Такой с ней в лагере был, – говорил он. – Когда её без меня увести хотел маюр наш. Она плакал, потом ногам дрыгал. Её оставил маюр. Нин три дня болел.
Татьяна, сделав какой-то укол Нине, сказала:
– Везите немедленно в Уфу, я дам направление в больницу. Через военкомат везите, - добавив, посоветовала она дяде Ахмету.
Возил он её в больницу. Её там оставляли, а она не хотела одна оставаться, опять жалобно плакала, хотела с дядей Ахметом, а ему кормить семью надо, работать надо, не мог он. Тогда он отвёз в больницу и Розу. Нина и успокоилась. Её там до самого февраля лечили, шесть месяцев. Розе-то ещё рано в школу, ей пять лет недавно исполнилось, а Нине нельзя, мама сказала из-за «нервно-психического истощения» и еще слово какое-то добавила, но я не понял его.
– Чего же испугалась Нина? – спросила мама. – Опять в войну играли?
– Нет, она деда Давлета испугалась, – ответил я.
– Чего же его пугаться? Он же не фашист.
– А я откуда знаю, – грубо ответил я. – Знаешь, как он смотрит?





ГЛАВА 14

КАКИМ Я БУДУ?


– Грубый ты стал, Владик. Обижаешься на меня, да? – мама прижала меня к груди.
Я упёрся руками и вырвался.
– Давай поговорим, Владик. Тебе же уже десять лет. О тебе же думала. Одна я не могла за тобой смотреть. Ты вон по улице таскаться начал. Мужчина в доме нужен. Чтобы ты человеком вырос хорошим, как отец твой.
При упоминании о папе слёзы навернулись на глазах моих. Папа! А сама ему изменила! Да! Сейчас тоже за мной никто не смотрит! Я сам! И дядя Лёня со мной почти не разговаривает, и я с ним тоже. Зачем он?
Витькина мамка кричала в магазине про мою маму: «Подумаешь! Цаца какая, нашла героя! У него жена, ребёнок есть. Вишь, не понравилось ему, что она тут с другим жила, так ведь его же охламона выкармливала. А он теперь хайло-то отвернул и к другой примазался. А сами мужики на фронте разве ангелами были? Знаю я! Мой-то ничего, привык. Не воротит рыла-то. А нашлась бы ещё одна такая, без прицепа, как у цацы, может, тоже ушёл бы. Да ничего, я ему ещё таких прицепов нарожаю! Никуда не денется!» Меня вытолкала из магазина тётя Лиля.
Вечером мама опять окликнула меня из спальни:
– Владик!
Я не отозвался.
– Спит уже, наверное, - полу приглушенным голосом продолжала она.
Я же затаился. Интересно же, когда взрослые о тебе разговаривают, хоть, говорят и не хорошо подслушивать, но о себе узнать хочется.
– Леонид, с Владиком что-то делать надо. То во всех проделках участвовал, без тебя еще. Со мной делился во всём, потом деньги украл. Сейчас молчит больше.
– Может, из-за меня?
– Да. И это тоже. Замкнутый стал. Может быть, с тобой делиться будет, поговори с ним. Каким он будет? Боюсь я за него.
– В первую очередь надо, чтобы человеком был.

Человеком? А я что, свинья, что ли? Вот каким я буду? Интересно бы узнать. Я больше не слышал, о чем говорили мама и дядя Лёня, которого бабушка заставляла называть папой. А я не хочу! Я своего хочу. Вот поэтому и молчал. А мама поддерживает молча бабушку, я молча протестую. Каким я буду? – Как папа, на большом заводе он работал, но не рабочим, а в школе ФЗО учил, как работать надо! Учителем, значит. А наш учитель, Дмитрий Иванович, как пришёл во второй класс, длинной линейкой бил нас по ушам. Мама говорит, что он тоже нервный, контуженный, поэтому раньше других мужчин домой приехал. На уроках больше всех Витьке доставалось. А сейчас линейка пропала, как стали учиться в третьем классе, сразу была, а потом пропала. Не стал он носить её с собой на уроки. Все ребятишки и дома молчали об этой линейке, а Витька всем жаловался. И дяде Ахмету он сказал об этой линейке, дома мать на него «рукой махнула».
– Дядь Ахмет, а вы сильнее всех здесь?
– Зашем сильнее? – выправляя одним ударом раскалённый старый костыль для шпал, спросил в свою очередь дядя Ахмет. – Думать нада, когда кувалда в руках держишь. Смотри, куда бить нада! – продолжал он говорить и работать.
– Да-а. Мне бы силу вашу, – протянул Витька.
– Зашем?
– А тогда бы Дмитрий Иванович не бил меня по ушам.
– Зашем уши бить?
Хасан опередил ответ Вити:
– Он плохо слушает, оборачивается, уроки не учит.
– Ай-яй, яй – какой яман. Плохо. Плохой человек расти будешь, – сказал дядя Ахмет.
– А уши причем?! – крикнул Витька и выскочил из кузницы.
Не любил он, когда ему вот так правду в глаза говорили. Если дома мама начинала заставлять его делать уроки, он бежал к папе, врал ему что-нибудь, и тот заступался. А потом, если отец заставлял, мать обязательно находила какое-нибудь дело для него и он всё равно ничего не делал. Хорошо это или нет, а? Я сам уроки делаю.
Мама дяде Лёне говорила, что дядя Ахмет на последнем родительском собрании выступал. Говорил, что он тоже раненый и контуженный, а в школу с кувалдой не ходит, чтобы его слушали. Вот пусть и Дмитрий Иванович тоже указку бросит, не ходит с ней на уроки. И, правда, указка пропала. Не стал он стукать по ушам, а так он хороший. Интересно про книги и про войну рассказывает. Дядя Лёня вон ничего не рассказывает. Может, расскажет еще. Папа бы обязательно рассказал. А папы нет. Другого велят называть папой. Зачем? Васьки вон тоже нет, и эмку я не забрал у них. Папина память – совсем уже засыпая, думал Владик.


Савченко Станислав Николаевич
ст. Шингак-Куль, 1967 г.