10. Славка Верёвкин. Мой друг Виталик

Это мой друг Виталик, и я расскажу о нем всё. Выверну его нутро наизнанку, понравится вам это или нет.

Виталию Владиславовичу Гучкову тридцать восемь, он холост, умён, состоятелен. Виталик торгует сантехникой, и у него это лихо получается. Да, он отличный бизнесмен, умеет подбирать людей. Хорошо им платит. Никогда не жалеет денег на зарплату сотрудников. Думаете он щедрый человек? Нет, нет! Он просто не хочет терять людей, которых (вплоть до продавцов), выбирает сам, тщательно, и не желает их лишиться – повредить бизнесу, потратить время на поиски новых.

Крупный, мясистый, вспыльчивый, с тяжёлой рукой и дрянным характером. Шумный, хамит всем, кому можно хамить безнаказанно. Ни к кому не привязан. Семью не завёл, спит с секретаршей, которая всегда довольна и ничего не требует. Знаю, звучит пошло, но такова реальность его жизни. Виталик непоколебимо уверен в себе и верен себе! Всегда и всюду. Не отступает, не просит пощады и не щадит противников.

Вы верно думаете, что я к нему несправедлив и всю эту байду про камень, который может бросить только тот, кто без греха. Ваш покорный слуга не ангел, но дальше вы поймёте, почему я так суров к своему другу. Где бы Виталик ни появился, всегда заявляет о себе громко. Тяжело ходит, шумно дышит. Его лицо с крупным носом и всегда плотно сжатой челюстью, от раздражения сразу покрывается красными пятнами.
Этим летним утром он мчит по автостраде за рулём своего нового чёрного джипа китайца – из тех, что считают себя умнее хозяина. Три часа назад ему позвонили, сказали, что отец в больнице, очень плох.

К отцу Виталик едет не потому, что любит его и переживает за него, а только из чувства долга. Таких людей немало, просто в этом неудобно признаваться, что ты не любишь свою маму или своего папу, а заботишься о них только потому что должен, потому что иначе общество беспощадно осудит тебя, прожуёт и выплюнет. Хотя они сами такие же, добрая половина человечества, а то и больше. Маму Виталик похоронил пять лет назад. Он реально любил её, горевал по ней страшно, не мог простить отцу, что тот бросил маму после тридцати лет вместе, а мама быстро сдала и через два года после развода умерла. Виталик звал её к себе, и квартиру уже купил в соседнем доме, но не успел. Все как-то очень быстро закончилось, вчера еще была мама, звонила невпопад, смеялась, жаловалась на суставы и погоду, а сегодня её нет и сделать с этим ничего нельзя.

Виталик гонит под сто пятьдесят кэмэ, в нём кипит раздражение, что пришлось отложить сделку и что накрылись выходные, а они с пацанами в баню собрались наконец-то, не прошло и полгода. Виталик прям ждал этого. Хотелось уехать из города, полежать на горячей лавке, вдыхая запах древесины и распаренных веников, нырнуть в ледяной бассейн, а потом пива… Но надо рулить, никуда не денешься – думает он – один отец у него остался. А если сейчас забить, потом ведь совесть сожрёт.

Виталик проезжает указатель с названием деревни «Чуваки». Ухмыляется и едет дальше, думает, кому это пришло в голову так по дебильному назвать деревню. Она вроде старинная, и как интересно раньше называлась? Такого слова на Руси не было. И кто и когда удумал так её обозвать?

Мотор делает уууух, что-то вибрирует и стучит, автомобиль еще по инерции катится и останавливается. Виталик выходит, поднимает капот, заглядывает в утробу навороченного джипа. Осматривается, ничего не понимает.

- Черт, новую ведь взял! – ругается в сердцах.

Достаёт из кармана телефон, тыкает в него, вскоре обнаруживает, что связи нет.
Нервно ходит туда-сюда, ожидая, что кто-нибудь проедет мимо, но шоссе в этот утренний час пустынно. Садится в машину, закуривает, снова смотрит на телефон.

Ничего! Ни одной палочки, нет мобильной связи.

- С этой чёртовой войной, ни связи, ни долгосрочных проектов. Будьте вы все прокляты, все скопом и каждый в отдельности, кто приложил к этому руку! – сквозь зубы ругается Виталик.

Надо сказать, что у Виталика совершенно нет терпения и любая задержка или проблема вызывает раздражение, а иногда даже ярость.

Еще пол часа Виталик дёргается и бесится, поминутно смотрит на телефон, одна машина проносится мимо, и вновь тишина. Тут он вспоминает, что деревня со смешным названием осталась позади, в паре километров, и он может туда легко дотопать. Должна же быть у них хоть какая-то связь с миром - думает он – ну, или на худой конец транспорт, чтобы вернуться в город.

Быстро дойдя до поворота, Виталик сворачивает налево, под знак, и идёт по просёлочной дороге. Колея неглубокая, заросла травой, но видно, что люди тут ездят. Тёплое июльское утро. Птички в листве деревьев щебечут, солнечные зайчики пляшут на его лице и руках, лёгкий ветерок приносит запах свежей ароматной выпечки. Виталик вдыхает этот запах полной грудью, улыбается, ясно понимая, что поблизости есть люди, а значит его проблемы вскоре будут решены.

Вот и первый дом.

Всего одна улица, дома простые, деревянные, где-то с облезлой краской и ставнями, висящими косо, на одной петле, а где-то ухоженные, чистенькие, как на картинке. Трава возле домов скошена, в палисадниках пестрят цветы, за жидкими заборами, на грядках алеют первые помидорки, очевидно, что люди тут живут. Но ни единого человека Виталик не видит. Ни около домов, ни в огороде, ни на улице. Не слышит лай собак, кудахтанье кур, блеянье коз, не видит кошек, загорающих на солнце, стариков и старух, любителей погреться на скамеечке возле дома. Даже пения птиц уже не слыхать, словно все живое убрано от сюда чьей-то властной рукой.

Виталик проходит улицу до конца, никого не обнаруживает и идёт обратно, вглядывается в окна домов. В этот раз его раздражение не берет над ним верх, слишком сильно удивление.

Может они собрались все вместе в одном доме – думает Виталик – телек посмотреть, например. Но где же вся живность? Не может быть деревня без кошек и собак! Хоть бы одна забрехала. И где утки, гуси? Где вообще всё?

Виталик останавливается у самого добротного дома, заглядывает во двор через редкий штакетник, покрашенный зелёной краской, решает, что у самого богатого сельчанина наверняка есть машина. Подходит к калитке.

- Хозяева! – кричит он, но ответа нет.  – Есть кто дома?
Тишина.

Виталик по-хозяйски откидывает крючок и открывает калитку. Идёт к крыльцу.

Поднимается на четыре ступеньки и останавливается у дверей. Стучит. Как вы уже, наверное, догадались, на его стук никто не выходит и шума за дверями не слышно.

Виталик берётся за ручку и толкает дверь. Дверь поддаётся, он смело входит в дом.
В доме тихо. Дощатые, покрашенные коричневой краской полы, блестят чистотой, русская печь, побеленная известью, посреди комнаты круглый стол, застеленный белой льняной скатертью, а посреди стола – хрустальная ваза с полевыми цветами.

Что ваза хрустальная Виталик понимает сразу, точно такая же была у его бабушки, в деревне, куда его ссылали каждое лето, пока ему не исполнилось пятнадцать, и бабушка отказалась принимать внука, не объясняя причины. На одной из стен фотографии – старые и новые, некоторым фоткам лет сто, думает Виталик.

Он заглядывает в одну комнату, потом в другую, не находит никого и возвращается в комнату с круглым столом и вазой. В доме пахнет людьми. Не едой, не духами, а именно людьми. В квартирах и домах, где живут люди совершенно особенный запах, там будто бы больше воздуха и этот воздух легче вдыхать. Там же, где никто не живёт, особенно если долго пустует дом, воздух в нём становится спёртым, протухлым, не пригодным к дыханию, как мёртвое тело, из которого ушла душа – тяжёлое, неподвижное и быстро начинает вонять.

Виталик не находит выхода лучше, чем просто уйти, подходит ко входной двери, берётся за ручку, толкает дверь, но дверь не поддаётся. Будто кто-то снаружи запер её. Он толкает сильнее, прикладывается плечом, снова и снова. В отчаянии и злости долбит по двери кулаками, но толку нет. Тогда он разворачивается и подходит к окну, решив, что выберется через него, раз уж дверь не открыть.

За окном царит ночь. Чёрная непроглядная ночь.

Виталик не может поверить своим глазам. Он хлопает ладонью по деревянным створкам окна, и они растворяются. Виталий слышит стрекотание цикад, вдыхает пряный ночной воздух и не может поверить в то, что видит и в то, что слышит.

- Как это возможно? – бормочет он.

С самого детства не был он так смущён и сбит с толку. Его уверенность трещит по швам, и он в панике хватается за любую мысль, что позволит ему остаться на плаву.
 
- Я, наверное, присел и заснул, – говорит он сам себе, стараясь звучать убедительно. Но как он присел и как уснул, Виталик совершенно не помнит, и поверить в это ему не удаётся.

Голос его дрожит, уверенности в этом голосе нет ни капли. Тут Виталик обнаруживает, что и правда сидит на деревянном табурете и глупо таращится в тёмное окно.

- Пойду-ка я, – бормочет он, чувствуя приближение паники.  – К машине пойду, там спокойнее будет.

Звук собственного голоса немного успокаивает его.

Виталик рывком встаёт, стул падает, Виталик вздрагивает, оборачивается и идёт к двери. Но на этот раз дверь легко поддаётся, едва он касается её. Виталик выходит на крыльцо, спускается по ступенькам и направляется к калитке, стараясь не бежать. Он, как любой из нас знает, если побежишь, страх завладеет тобой полностью, и от него не будет спасения. Этого Виталик не желает допускать, он ненавидит людей, которые не умеют управлять собой, которые поддаются эмоциям и тогда эмоции управляют ими, а не наоборот.

Виталик идёт по деревне и чувствует, как гулко бьётся сердце, отдаваясь стуком в ушах, как мелко стучат зубы, которые он никак не может унять. Вроде ничего не происходит, но страх не отпускает Виталика, страх словно забрался к нему под кожу и холодит полчищем стылых мурашек. Краем глаза он успевает заметить, что в некоторых домах зажегся свет, но звуков как не было, так и нет. От этого света в чужих окнах ему, казалось бы, должно было стать легче, но нет, с каждым шагом он чувствует всем своим существом, что не должен здесь находиться, что он тут чужой и ему здесь не место. И чем быстрее он покинет странное село со смешным названием, тем лучше.

И вот последний дом позади, Виталик не выдерживает напряжения и срывается за бег. Он несётся по просёлочной дороге, освещённой половинкой луны, краешком, выглянувшей из-за тучи.

Скоро шоссе – стучит у него в висках единственная мысль – скоро шоссе! Скоро!
Но шоссе всё нет и нет. Дорога становится уже, превращается в тропинку, лес обступает Виталика со всех сторон, и наконец он оказывается среди деревьев, неведомо где.

Он останавливается, резко разворачивается, прикинув, что деревня все-таки лучше, чем чаща лесная, но сделав пару шагов, обнаруживает, что едва видимая тропинка и вовсе исчезла.

Виталик достаёт телефон, смотрит на светящийся экран, чтобы хоть как-то отвлечься, чтобы мир показался ему вновь обычным и простым, как было всегда.

Мыслей в его голове полно, но все они страшные и он изо всех сил старается их не думать. Он чувствует, что именно от этого сейчас зависит его жизнь и его рассудок.

В телефоне нет ничего интересного, связь не появилась, Виталик включает фонарик и, прислонившись спиной к дереву, словно ища в нём защиту, начинает водить фонариком из стороны в сторону, пытаясь всматриваться в темноту.

Проходят минуты, не меняется ничего. Шуршат в траве мелкие ночные твари, вздыхает, шелестит крыльями над его головой ночная птица, заставив вздрогнуть и обмереть. Паучок ползёт по его руке, щекочет лапками. Время идёт, Виталик успокаивается. Да, он стоит среди леса, прислонившись спиной к дереву и ждёт неведомой атаки. Кого? Зачем? Ему самому становится смешно. Он оседает на землю, глубоко вздыхает и так же глубоко выдыхает, успокаиваясь понемногу.

Виталик не верит в сверхъестественное. Никогда не верил. Он считал и считает, что мир плоский, понятный, доступный разуму (если таковой имеется), а всю эзотерическую чушь придумали глупцы, чтобы как-то оправдать свою глупость, своё неумение жить, приспосабливаться к этой жизни, находить в ней своё место. Он уверен, что эти люди просто не могут принять реальность, что им нет места среди нормальных людей, а значит они, нормальные люди, должны этим умалишённым на их место указать. И пусть сидят, помалкивают, выполняют посильную работу, и делают это молча.

Виталик увлёкся, он не замечает, что разговаривает сам собой. Как убеждает себя, что он нормальный и что мир вокруг тоже нормальный, а то, что день внезапно превратился в ночь можно как-то объяснить. И он обязательно это объяснит, как только выберется из проклятого леса. А выбираться из леса он собирается утром, когда взойдёт солнце. Ведь он, как любой здравомыслящий человек знает, если заблудился в лесу, не прись куда попало, заблудишься ещё сильнее. Лучше всего оставаться на месте и тогда есть большая вероятность, что тебя вскоре найдут.

Виталик расслабляется и успокаивается, сидя на траве, опершись спиной о дерево, не замечает, как начинает дремать. Его будит навязчивое ощущение, что на него кто-то смотрит. Он резко открывает глаза и озирается.

Туч на небе больше нет, его глаза привыкли к темноте, щербатая луна и звезды дают достаточно света, чтобы Виталик мог ясно рассмотреть силуэт человека, метрах в трёх от него. Человек высок и худ, он стоит, закинув одну ногу за другую, прислонившись одним плечом к дереву. Спиной к Виталику или лицом, тот не может определить, и замирает, как мышь перед котом, и даже перестаёт дышать.

Вы думаете таким самоуверенным спесивым болванам, как Виталик неведом настоящий страх? Я тоже так думал, и вот я вижу его лицо в свете луны. Это довольно симпатичное лицо искажает такой первобытный ужас, что я еле узнаю его. Хотя знаю с детства.

Отстранившись от дерева, я делаю шаг к нему навстречу.

Виталик одним движением вскакивает на ноги, выставив руки перед собой, будто так может защититься от меня.

- Здорово, Виталик, – я первый разрушаю тишину молчания, не хочу, чтобы он побежал или, не дай бог, обоссался от страха.

- П-привет, – бормочет он в ответ. Надо отдать должное, он делал всё, чтобы не запаниковать и не дать деру.
 
- Не узнаешь меня?

Виталик отлепляется от дерева, щурится, пытаясь в темноте рассмотреть моё лицо, но ближе не подходит.

- Не особо.

Делаю ещё шаг, сокращая расстояние между нами.

- Я Славка Веревкин, твой друг детства.

- Славка? – к Виталику медленно, но верно возвращается присутствие духа. – А чё ты тут делаешь ночью в лесу? – в его голосе прорезаются властные раздражительные нотки, будто он мой хозяин, а я его нашкодивший пёс.

- У меня тот же вопрос, – отвечаю я спокойно, с улыбкой. Улыбку он конечно не видит, его глаза не приспособлены к темноте, но его тон тут же меняется, Виталик всегда тонко чувствовал настроение собеседника и степень его опасности.

- Да я заблудился. Машина сломалась, пошёл помощь искать и вот, – он разводит руками. – Слав, помоги выйти к шоссе.

В голосе его столько доброты и человечности, что я на мгновение забываю, для чего я завёл Виталика в лес, и что собираюсь с ним сделать.

- Ты чё, Виталик, мы же в детстве этот лес с тобой весь излазили, каждое деревце знали.

- Этот? – удивление вновь берёт верх и Виталик забывает про страх. Он отходит от дерева, в два шага покрывает расстояние, разделяющее нас.

- Ну да. Этот. Какой же ещё? Ты утром заходил в дом своей бабушки, не помнишь? Фотки на стенах, вся родня твоя, да и ты малой там. Зря ты Виталик думаешь, что я морочу тебя. Морок на тебе днём был. Не вспомнил, чего днём делал?
   
Виталик столбенеет. Очень правильное слово, прям к этому случаю идеально подходит. Стоит и слова не может вымолвить. Но быстро приходит в себя. Из всего того, что сказал ему я, он улавливает главное – я тот самый виновник его блужданий по ночному лесу и внезапно забытого дня.

Виталик смотрит на меня, понимает, что вот он злодей, прямо перед ним, стоит ухмыляется. И тут природа берет своё, его лицо искажает злая гримаса и Виталик молча бросается на меня. Хватает за грудки, делает подсечку и навалившись всем весом, пытается повалить на землю. Он пыхтит, рычит, но ничего не выходит.

Виталику кажется, что он сражается не с человеком, а с деревом – твёрдым и прямым, пустившим глубоко под землю свои корни. Я не бью его в ответ, а просто жду, когда он устанет и отступится. Проходит несколько минут и Виталик, поняв всю тщетность своих попыток, отпускает меня, делает шаг назад. Таращится на меня, пытаясь осмыслить произошедшее.

- Можешь меня ударить, – говорю ему, – я не стану бить в ответ.

Виталик медленно качает головой, типа нет, я на такое не поведусь. Я пожимаю плечами. Мне всё равно.

- Ты чё эта, занимался спортом? – спрашивает он, переводя дух.

- Типа того, – отвечаю.

- Молодец Славка, в хорошей форме.

Я молчу. Смотрю на него и молчу.

- Давай выведи меня из леса и попрощаемся.

- Давно я свидеться с тобой хотел, а тут ты сам и пожаловал, – я улыбаюсь и делаю шаг к нему, а Виталик отшатывается от меня, подаётся назад всем телом. - Да ты не бойся, мы ещё не поговорили.

Виталик пытается ухмыльнуться, вроде как я пошутил, но у него это хреново выходит. Не получается ухмылка, только рот кривится болезненно.

- Обижен я на тебя Виталик. Сильно обижен. И знаешь за что?

- Нет, не знаю.

- Знаешь, не притворяйся. Помнишь то лето последнее, после которого твоя бабушка перестала тебя звать к себе? Помнишь девочку Аню, с которой я в одном классе учился, и которая нравилась мне до одурения? Такая мелкая с белыми косичками.

- Да отвали от меня со своими воспоминаниями! – Виталик замахивается и бьёт меня в челюсть, слева и снизу. Отличный, надо сказать, мог получиться у него удар, поставленный. Я ловлю его кулак около самого своего лица, другой рукой хватаю его за голову и клоню к земле, отправляю его в тот день, где всё это началось.

Виталик обнаруживает себя ясным днём посреди поляны, в окружении пяти подростков, лет по пятнадцать каждому. Виталик понимает, что как-то странно себя чувствует, оглядывает себя и обнаруживает, что он девочка лет четырнадцати, что у него белые длинные косички, голубое платьице, и что ему жуть как страшно. Так страшно, как не было ещё никогда в его тридцативосьмилетней мужской жизни. Пацаны ходят вокруг девочки кругами, гнусно ржут и тычут в него… нет, в неё - пальцами.

Один из этих пацанов – он сам. Виталик еле узнаёт себя, а узнав, не может отвести от себя взгляд. На его пятнадцатилетнем лице, где едва под губой наметился пушок, гуляет ужасная ухмылка. Эта ухмылка не человека, это оскал чудовища, который жаждет увидеть страдание ближнего.

- Снимай платье! – орёт он сам себе, и Виталик ощущает новую волну ужаса. Он со всей ясностью понимает, что не в силах сопротивляться, он может только наблюдать, глотать ужас ломтями, которые застревают в горле и не позволяют дышать. Он чувствует, как по его лицу струятся слезы, а парни всё ускоряют свой ход и тычут пальцами в его худое девчачье тело всё сильнее, всё больнее.

- Лучше сделай это сама, – говорит девочке Виталик-подросток, – а то мы поможем тебе.

И девочка покоряется. Она зажмуривается что есть силы и дрожащими руками начинает стягивать с себя через голову ситцевое платье. Руки её дрожат и плечики застревают, она дёргается, желая сделать это как можно быстрее, чтобы скорее опустить руки и прикрыться. Гогот становится громче, он оглушает. Наконец она справляется с платьем, ноги её подкашиваются и Виталик оказывается сидящим на траве, в окружении пяти, склонившихся к нему безумных подростков. Он закрывает лицо руками, руки его трясутся, как и всё тело целиком. Воздуха в груди все меньше и меньше с каждым вдохом. И наконец, воздуха совсем не остаётся, и его накрывает чернота.

- Ну как тебе? – Виталик слышит мой голос, как из-под воды. Убирает руки от своего лица, размазывает по щекам слёзы. – Ты тогда пацанов подговорил, знал, как я Аню люблю, знал и поэтому её выбрал. А бабушке своей сказал, что не было тебя там, а я был. Аня так боялась тебя, что год после этого молчала. Её по психологам таскали, а она молчала и всё. Все кругом смотрели на меня, как на урода. Только после армии я решился к Ане прийти, она мне всё и рассказала.

- Славка, ты прости меня, – выдавливает из себя Виталик. Он никак не может прийти в себя и просто подняться на ноги. Сидит под деревом, тупо уставившись на свои руки.

- Обида во мне засела, Виталик. Прочно засела, незыблемо. И хочу я, чтобы жечь меня изнутри перестало, хочу забыть, как ревела Анька, как я для всех в один день невидимым стал. Как пацаны из класса стали лупить меня изо дня в день, а я даже не понимал, за что. В армию ушёл, меня не провожал никто, только мама заплакала, отец из дома не вышел. А уж из армии я иным вернулся. Разделилась жизнь на «до» и «после».

- Что с тобой там случилось, Славка?

- Да ничего особенного. Умер я там. Но обида была так велика, так тяжела, что не дала мне уйти. И стал я, друг мой Виталька, духом лесным. Всегда лес любил, вот и превратился в неведомо что. Не помню, как в деревню свою вернулся. Только теперь я тут. Охраняю своих и тебя поджидаю.

- А че ты раньше мне не отомстил? Почему двадцать лет ждал?

- Далеко ты был. Мои силы не безграничны. А я к месту привязан, в котором похоронен.

- Убьёшь меня? – спрашивает Виталик, тяжело поднимается с земли, выпрямляется в полный рост, смотрит мне прямо в глаза.

- Хотел убить. Но теперь не стану.

- Почему?

- У тебя взгляд стал другой. Ты страх почуял, который забыть не сможешь. Вот и живи с ним. К отцу поезжай, он ждёт тебя. А у меня дела есть. Прощай.

Виталик моргает. Никого нет, как и не было. Стоит он у просёлочной дороги, до шоссе метров тридцать. Светлеет горизонт, птицы, учуяв солнце, поют на разные голоса, роса на траве блестит в первых робких лучах солнца.

Виталик разворачивается и, не оглядываясь, идёт к шоссе. Внезапно ускоряет шаг и скрывается за поворотом.