Черный тополь осокорь

Спускаясь с горки

Спускаясь с горки по старинному шляху, протянувшемуся вдоль правого берега Днепра, въезжаешь в Унорицу. Автобус останавливается у верстового столба с цифрой «13» -- это расстояние от Речицы. Тут же местное кладбище с нависшей над ним густой кровлей вековечных дубов. Напротив --  построенное на острие электрического столба по неизвестным человеку инженерным законам, растрепанное гнездо, из которого торчит фарфоровая голова аиста.
Вы примечали, что перелетная птица в наших местах торопится, суматошится, ей лететь еще дальше, надо спешить, где-то на Севере свить гнезда и вывести птенцов. Прилетная птица несуетлива, долго кружит, ища место для гнездовья. Первые крикливы, вторые полны достоинства хозяев. В деревне два семейства аистов. По вечерам, возвращаясь с ближних болот, сытые птицы лениво шуршат крыльями прямо по крышам и высокомерно поглядывают с высоты на нас, восторженно задирающих головы.
Два ряда домов Унорицы тянутся вдоль единственной улицы. Одним концом она упирается в мосток через ручей, впадающий в Днепр. Другим, когда берег резко забирает в сторону, оставляя перед собой озера с поросшими ивняком берегами, -- в известное уже нам кладбище. На стороне деревни от леса, можно было бы проложить еще не одну улицу, но там заросшие сегодня огороды, длинные – устанешь идти, пока до межи доберешься. Здесь обычно у самых хат растут только несколько плодовых деревьев, а на остальной земле в свое время буяла ядреная зелень огородов, воду для полива которых приходилось носить от нескольких на всю деревню колодцев. Жили здесь еще недавно земледельцы, трудяги.
В домах же на другой стороне дороги, что теснятся вдоль реки, участки маленькие и засаженные, в основном, садами. Испокон веков обитали здесь рыбаки, да лентяи, а сейчас любимое место для городских лежебоков. Всего по обе стороны улицы по полсотни домов. Стоят они зажатые с одной стороны ручьем, с другой кладбищем, ровненькие, в струнку, как патроны в патронташе.
Здесь несколько лет назад купил я хатку. Построенная еще до войны она озорно подмигивает единственным на фасаде окном на широкую улицу. Она одна из немногих, уцелевших в деревне в пламени того лихолетья. Неказистый на первый взгляд сруб за несколько десятков годков, похоже, как настоящее вино, стал только крепче. Когда при ремонте я попытался расширить узкие окна, осиновые бревна, их которых собрана изба, сопротивлялись так истово, что затупляли топор и до бела раскаляли цепь бензопилы.
Моя соседка восьмидесятилетняя Татьяна Яковлевна вспоминала, что во время войны, когда ее семья «возвратилась из беженцев», проведя долгие месяцы в лесной землянке, в одной комнате этой хаты на полатях жило почти десять человек, а в углу за занавеской ночевал еще и советский офицер. В «передней» же стояла пережившая две зимы в партизанском лесу корова.
Именно благодаря этой кормилице и … коровьему навозу выжило тогда большая семья Татьяны Яковлевны. Дело в том, что в канун немецкого наступления отец спрятал в навозную кучу валун соли-лизунца, этакого коровьего лакомства. Немцы соль не нашли, а потом в тяжелое время после освобождения деревни мать Татьяны Яковлевны колола ее и меняла на продукты.
Лет пятнадцать назад в Унорицу приезжала немецкая делегация, находился в ней и один старик, который был когда-то среди тех, кто с оружием вторгся в нашу землю. Был он неразговорчив, но слушал других и внимательно смотрел по сторонам, видно вспоминая пережитое в этих краях, а, увидев Яковлевну с крынкой парного молока, попросил напиться. Когда же старик полез в карман за деньгами, Яковлевна замахала руками: «Да ты что, немчик, ты что? Мы ж с вами воевали!».
По вечерам по холодку, выходя отдохнуть на скамейку, стоящую у палисадника с благоухающей сиренью, Татьяна Яковлевна вспоминает свою жизнь. Как строили с мужем на месте отцовского, сожженного немцами, свой дом под вековой липой, посаженной еще ее прадедом. Как растили детей. Дочери – «самостоятельные», живут в городе. Две в Речице, одна – в Москве. С Яковлевной только «младшенький» -- сын. Дом его на одном с матерью подворье.  Мужику уже за сорок. Много Яковлевна невесток перевидала, да ни одна не прижилась, только внучки время от времени проведают бабушку. Слабохарактерный сынок, рассуждает Яковлевна, и работать не любит, все больше телевизор да рыбалка. Не в отца с матерью. Живет, как душа пошлет, кому огород вспашет, навоза привезет, дров поколет. Не велик заработок, да ему хватает. Не пьет и то, слава Богу, рассуждает мать, вот только что с ним будет, когда я уйду?
Татьяна в молодости была другой. «Шкура горела». Успевала за детьми и мужем ухаживать, вести хозяйство, работать в колхозе. Не хватало денег, чтобы дом строить, брала молоко, творог, масло и за пятнадцать километров шла в Речицу на рынок, по проселочной дороге, вброд через Ведрич. А по праздникам и погулять, и выпить могла, ни один гость не уходил из ее гостеприимного дома голодным и трезвым. Тогда Унорица была многолюдной. По вечерам в клубе, что сейчас открывается только в дни голосований, и кино крутили, и гуляния устраивали.
Одни любили Татьяну за открытость, доброту, другие завидовали ее кажущемуся умению «легко жить», той, не смотря ни на какие трудности, радости, которой был окружен ее дом. Мудрая женщина, вспоминая об этом, рассуждает почти по кофуциански, никогда, естественно, не слышав об этом учении. Плохо, когда все в деревне тебя любят, плохо и тогда, когда тебя все не любят. Пусть любят хорошие и не любят плохие люди.
В прошлом году  у Татьяны Яковлевны умер муж Олег Иванович, с которым они прожили вместе чуть ли ни шестьдесят лет. Сейчас она ходит на кладбище под сень дубов. Здесь рядом с могилой мужа она оставила место и для себя. Уже стоит и общий памятник из черного мрамора, на котором выгравирована фотография, сделанная мною несколько лет назад. На ней круглолицый добродушный Олег Иванович и Татьяна Яковлевна с недосказанной улыбкой на скамейке у цветущего палисадника.
Яковлевна одна сидит сейчас на этой скамейке. Отдыхает в прохладе после знойного дня. Где-то слышится музыка, гомон голосов дачников и тянет душистым дымком шашлыка. Рядом на пожухшей траве в темноте под фонарным столбом молодежь гоняет мяч. Открывается калитка напротив и пьяная соседка, недовольная шумом, распускает по деревне язык. Яковлевна всего этого не замечает. Она думает о своем, отмахиваясь заломанной веточкой от назойливой мошки.
… Старый соседский петух опять что-то в счете перепутал. Разбудил меня, и я смотрю в окно дремотными глазами, с которых сон свалился только наполовину. Еще недавно меня будил звон подойника, когда Яковлевна шла в хлев. Сейчас держать корову ей уже не под силу. Слышу, как она зовет, цып, цып, кур и разговаривает с малыми, неизвестной породы собачками, уже много лет облаивающих незваных гостей охрипшими голосами.
Я каждый день прогуливаюсь по лесной дороге. Идет она вдоль Днепра. Справа крутой берег порос разнолесьем: дубняком, орешником, ясенем и кленом. Слева --  молодые березки тонкими струнами тянутся к жизни. Это на асфальте шаги грубо отдаются по всему телу, а по земле и траве – растекаются мягко и неслышно.
Конечный пункт моей прогулки открытый высокий берег. Здесь дно пересекает дюкер с российской газовой трубой. Газопровод через тысячи километров связывает меня с любимым мной Ямалом. И судьбы скольких тысяч людей текут по нему вместе с газовым потоком?! Я стою над плодом трудов эти людей и питаюсь их энергией.
Над не заросшей еще просекой на другой стороне Днепра восходит солнце, и солнечная дорожка по реке тянется ко мне. Внизу у кромки воды закидывают удочки рыбаки. И у каждого своя дорожка, связывающая его со светилом. Я стою, ласкаемый луговыми запахами, доносящимися с противоположного берега. Дышу и не могу надышаться.  Вот бы так человек жил, чтоб нажиться не мог.

Черный тополь осокорь
Хозяева, у которых я несколько лет назад купил дом в деревне Унорица, в свое время были скорее огородниками, чем садоводами. Огород был огромный, протянувшийся на не один десяток метров в сторону леса, но уже запущенный и поросший бурьяном. Хотя и в маленьком саду вообще осталось несколько старых закустившихся яблонь и чахлых малорослых вишен. Зато украшением всего участка был древний черный тополь, который рос на самом краю моих новых владений, перед дорогой, за которой простирались поле и щетина соснового леса.
С этим старожилом я сразу и направился знакомиться. Пошел не по поросшему непролазной травой огороду, а по дороге вокруг деревни, вдоль ручья-бормотуна.  В зарослях молодого дубняка в серебряные колокольцы трезвонили бедовые синицы. Стоял запах потревоженной мною травы. На фоне голубого неба и молодой зелени леса черное недавно вспаханное поле казалось мрачноватым и торжественным. Оживлял картинку крупный, черно-жуковый скворец. Вертя туда-сюда вороной головкой со стальным отливом, он искал в борозде какую-то поживу. Вожак, видно, подал сородичам только скворцам ведомый знак, и уже еще несколько желтоклювых красавцев с гладкой радужной грудкой присоединились к нему.
Прожорливая стайка сорвалась с «моего» осокоря, одиноко возвышающегося на краю весенней пашни, в густой листве которого слышалась суета птичьего веселья. Тополь, издалека казавшиеся огромным распушенным кустом, вблизи был величественным и необъятным. Из его низкого и могучего в два с лишком обхвата комля, поднимались ввысь три разных по величине ствола. Как три брата-богатыря, не уступающие друг другу в силе и разнящиеся только возрастом, они, повернувшись в разные стороны, словно, настороженно следили за происходящим вокруг. Сколько повидали, сколько пошумели они на своем веку!
Я подошел к дереву. Старый ствол его был весь перекручен, тут и там в глубоких трещинах, узловатых наростах. Расходящиеся снизу три его отпрыска ближе к вершине все больше и больше обвивали друг дружку, будто оберегая и поддерживая. От него веяло спокойствием и величием веков. Можно только представить те ветра, грозы и зимние бураны, которые перенес этот одинокий старый тополь. Многие собратья его вокруг когда-то склонились и погибли, а он выстоял, пустил могучие корни. Так сплелись в единую крону три его могучих «руки», что ничего уже не смогло их согнуть или сломать. Многие годы солнце путалось в его листве, а низкие облака пытались коснуться его вершины. В его кущах от хищников и непогоды прятались пичуги, в его тени на молодой траве отдых испокон века мог найти человек или зверушка. А рядом колосилась рожь.
Вторую половину весны, лето и начало осени, по полгода, я живу на даче. В утренней суете, собираясь на работу, порой, не замечаешь окружающего тебя благолепия: рассвета, росы, голосов птиц. А тем более не вспоминаешь о черном тополе, одиноком образе на полотне из желтой ржи в зеленом подрамнике хвойного леса. На закате, на фоне затухающих в багрянце облаков старый осокорь выглядел загадочно и особенно сиротливо и печально.
Сколько лет вот так растворяясь в закатах и оживая в первых солнечных лучах, простоял осокорь, никому не ведомо. Но вот недавно с ним случилась беда. Как-то в знойный июльский день над черным тополем нависла еще более черная и зловещая туча. Ветра еще не было слышно, но уже ощущалось, как наступает его неимоверная сила. Еще урчал ласково вдалеке гром, но уже чувствовались, как растет его молодая мощь и все ближе слышатся его сердитые раскаты. Пугающе-белые молнии рассекли из конца в конец клубившиеся черными облаками небо. И тут же высь раскололась сухим и заставившим задрожать все вокруг треском. Длинные огненные палицы разорвали сжатое между тучами и землей пространство. Одна из них настигла осокорь, и в ту же минуту ударил порыв ветра. Вскрикнул от боли черный тополь, как-будто эхом отозвалась в его теле гроза. И самая большая ветвь, изгибаясь, рухнула на землю.
…Недавно я вновь подошел к осокорю. Самой большой, старший из «братьев-богатырей», еще недавно незыблемо противостоящий ветрам и смело глядевший вдаль, теперь лежал в бурьяне с пожухшими ветвями и почерневшим стволом. На могучем комле зияла незаживающая смертельная рваная рана. Две другие ветви, когда-то составляющие единую дружную крону, широко раздвинулись друг от друга и свесили над землей свои когда-то гордые вершины.
Но черный тополь жил! Вновь в его поредевшей кроне слышались посвист и веселая птичья суета, а в тени, в зеленой траве солнечными зайчиками желтели молодые одуванчики. Рядом силу набирала рожь.