У трех берез

На перепутье стоят три березки. Одна смотрит на дорожку, спускающуюся к Днепру, другая на тропинку, что тянется вдоль крутого берега, а третья с высоты глядится в речную гладь. Обычно веселые и говорливые сейчас они настороженно молчат. Ожидание каких-то перемен стоит в тяжелом свинцовом воздухе. Чувствую, что эта обжигающая тяжесть растекается по моей груди. Я сажусь прямо на траву, прислонившись к шершавому стволу одной из берез, и враз ослабшей рукой пытаюсь достать глицерин. Ничего не понимая, Чарли, повизгивая, крутится рядом…
Эта весна выдалась для меня не радостной. В марте, когда природа только отходила от зимней дремоты и скуки, меня настиг инфаркт. А в мае после дурманных запахов отцветающей Речицы, скончался мой отец. Вот тогда я  и забрал его любимца Чарли к себе в Унорицу, где набирался сил после клиники на даче. Чарли, непонятной породы бесхвостый песик с бело-пегим окрасом, такую кличку получил за маленький рост, кривые ножки и широкую грудь. А, главное, на «великого немого» он походил ртутной энергией и веселым нравом. Цилиндрической формы, упругое тельце его всегда было в движении. За неимением хвоста, он вилял всем туловищем и прыгал с неимоверной силой, отталкиваясь от земли всеми четырьмя лапами, словно на батуте.
В деревне для Чарли все было ново. И здесь он был на свободе! В первый же день он прорыл себе лаз под воротами и беспрепятственно выскакивал на широкую деревенскую улицу. Тут мирно обнюхивал или облаивал проходящих мирно соседей, выбирая способ знакомства по только ему известному признаку. Вечером, когда я отдыхал во дворе в шезлонге, а жена мыла посуду в пластмассовом тазу и фарфоровые чашки по-щенячьи скулили от чистоты, Чарли устраивался у меня в ногах, заглядывал в глаза и будто рассказывал, как ему жилось в ушедшем дне. Еще недавно он так же сидел рядом с моим отцом во дворе его собственного дома и тот спрашивал, как Чарли провел день? А ничего особенно. Днем сначала облаивал мальчишек, непрестанно сновавших вдоль забора, потом проснулся старый соседский пес и они, развалившись по обе стороны изгороди, беседовали.
В деревне все совсем иное. Как только начало смеркаться, над дорогой, словно черные молнии, понеслись с шипением из стороны в сторону летучие мыши. А вот во двор забрел давний мой знакомый -- старый седой ёж. Такого Чарли еще не видел: большая колючая щетка, которая, сопя, бегает по траве. Он сначала осторожно обнюхал незнакомца, но, уколовшись об иголки, с визгом отскочил и принялся грозно лаять, делая угрожающие прыжки в его сторону. Не увидев ответной реакции, потерял к этому неповоротливому и скучному существу всякий интерес. Толи дело верткие ящерицы и холодные лягушки на берегу, которые брызгами разлетались от него, прячась в воде.
Дважды в день, утром и вечером, мы с Чарли выходили на прогулки. У меня три маршрута. Первый, самый короткий, вдоль ручья и старого осокоря. Второй, это «дальняк», по полевой дороге через мелиоративные канавы до соседней деревни Борхов. Самый же любимый мой путь для прогулок – по лесной дороге вдоль Днепра.
Лесная дорога, как открытая книга и я учил Чарли ее читать. Утром свежи все краски и запахи и нетронуты следы ночной жизни. Вот дорогу пересекают мелкие отпечатки лапок с острыми коготками. «Похожи на твои, -- говорю я Чарли. – Но это лисица мышкует. Ты ее не бойся, -- успокаиваю насторожившегося пса, -- ей с тобой не справиться».
А тут на песке легкие трехпалые вензеля накручены – это какую-то поживу искали куропатки. И рядом следы ночной драмы: взрыхленный песок и подрагивающие на ветру коричневато-серые перышки. Поживилась-таки лиса вожделенной птицей.
Вот дорогу пересекает свежая канавка – это крот ищет лакомых червячков и личинок по той стороне, что ближе к реке. На свежей рытвине уже тяжелый вдавленный след. Это уже волк. Его вряд ли интересовал слепой землекоп, видно, как он спускался вниз к Днепру, где в прибрежных зарослях, бывало, появлялись бобры. «Вот серого остерегайся, -- наставляю я Чарли. – Этот позавтракает тобой и не заметит».
Чарли все это интересно. Он бежит вперед, принюхивается и шныряет из стороны в сторону, подобно той же лисице. Но, увлекшись, тут же останавливается, поднимает голову и смотрит назад: иду ли я следом? Несколько раз я играл с ним, спрятавшись за кустами, наблюдал за его поведением. Не увидев меня на дороге позади себя, Чарли  останавливался, долго глядел в мою сторону и только потом начинал потихоньку возвращаться. Дойдя до места, где он оставил меня, начинал волноваться, принюхиваться и рыскать в поисках моих следов. Когда он меня, в конце концов, находил, радости его не было предела. Он крутился волчком, повизгивал, подпрыгивал, все наровясь, лизнуть мне руку.
К вечеру того июньского дня, о котором я хочу рассказать, дышать становилось все тяжелее. Между землей и низким небом, будто после затянувшейся ссоры, чувствовалось все большее напряжение. Воздух не колыхнется, стоит и млеет. Наступало время вечерней прогулки, и я все раздумывал: направиться к реке сейчас или переждать надвигающуюся грозу. Все решил Чарли. Он крутился у меня под ногами и скулил – не терпелось вырваться к лесным запахам. Запахи в лесу, действительно, обострились и стали еще насыщеннее и разнообразнее, чем обычно.
А голоса стихли. Не слышны ни привычное: «Цвинь, цвить!», обычная песенка синички, ни стрекотания непоседливого скворца, ни горловых рулад поздних соловьев.  Только свои сказки о долгой жизни рассказывала кукушка. Вспомнилось, как в  детстве мы спорили, как кого в кукушечьем семействе зовут? Птенцы, понятно, -- кукушата. Мать – кукушка, а отец? «Кукух» -- решали мы, видно, по аналогии с петухом. Вот, видно, этот самый «кукух» так и не нашел свою кукушечку и убивался по ней в зарослях лещины.
Вдруг подумалось, что я никогда не видел эту осторожную птицу, хотя голос ее нередко раздавался в лесной чаще. А сейчас он звучал совсем рядышком. Я начал осторожно пробираться к берегу и подзывать птицу протяжным «оо-уу». И вот в листве высокого клена увидел птаху немного мельче голубя с пепельно-серым окрасом, серой поперечнополосатой грудкой и желтыми ногами. Она то поворачивалась со стороны в сторону, то нагибалась, а из ее желтого зева слышался голос «унылый и простой» и такой загадочный!
Зачарованный, я невольно начал приближаться к кукушке и, вдруг, не удержавшись, начал срываться с крутого берега, хватаясь руками за кусты.
Вверху отчаянно заскулил Чарли. Когда я выбрался на дорогу и лежал на траве, пытаясь прийти в себя, он, радостно повизгивая, лизал мне лицо. Дойдя до трех березок, я почувствовал, что свидание с кукушкой не прошло для меня даром. Мое сердце, еще недавно так радовавшееся встрече с ней, сдавило болью и огнем.
Прислонившись к березе, я начал искать в кармане баночку с глицерином, без которой жена не отпускала меня ни на шаг. Как только я ее открыл, эта малюсенькая посудина от неловкого движения не поворотливых пальцев выскользнула и беленькие, маленькие, как зернышки на шляпке мухомора, таблетки высыпались в траву.
Упали первые крупные капли дождя. Я понял, что до дачи мне не дойти. Представил, как беспокоится жена, не увидев меня привычно на дороге.
Неладное почувствовал и Чарли, уткнувшись холодным носом мне в руку. И тогда я взял пустую баночку из-под лекарства, засунул Чарли под ошейник и приказал: «Домой!» Пес, немного помешкав, стремглав бросился на дорогу.
Дождь не пошел, а обрушился. Я нагнулся к месту, куда высыпался глицерин, ватными пальцами нащупал уже размятую таблетку и положил ее под язык. Когда жена, запыхавшись, прибежала к березкам, зажав в руке пустую капсулу, что была за ошейником у Чарли, я уже встал. Дождь прошел быстро и неожиданно, сразу принеся облегчение. Все вокруг после долгого зноя зазеленело, выпрямилось, засверкало благодатными каплями.
Мы стояли под стволом березы, укрывшись  принесенной женой плащ-палаткой. В ногах притих неугомонный Чарли.