Срубили липу

Земля была устлана изумрудными завитушками – осыпавшимися цветами старой липы. Надрывно ревела бензопила, глухо стучал топор. Еще живое дерево стряхивало пахучие цветы. Рабочие широкими сапогами втаптывали в мягкую влажную землю грозди сережек, оттого они пахли еще ядренее. Сбитые с толка пчелы, с утра облепившие ветви, ошалевшие от дурманящего аромата, кидались к разливавшемуся нектару.
В туманном рассвете раскидистая крона липы изумрудным облаком еще висела над деревней. Под его пологом издавна прятались широкий двор, большой дом и напротив изба-«холодная», где в свое время хранились припасы, а сейчас складывались ненужные вещи, которые нигде уже не применялись, да выбросить было жалко. У стены дома сиротливо свернулись поспешно брошенные качели. Долгие годы это незамысловатое сооружение из  широкой доски и двух веревок на ветке, повисшей над двором, было любимой игрушкой детей и внуков Маланьи Марковны.
Посадил липу еще дед Маланьи. И сколько помнит она себя, жизнь ее неизменно было связана со старой липой, как с Днепром, шепотом пробегавшего рядом ручейка, полем с голубыми озерцами васильков за околицей и щетинкой голубого леса за ним. Крона липы, словно огромный зонт, всегда оберегала от жары и ветра, заслоняла от дождя и снега. А во время войны, когда фашисты запалили дом, липа взяла на себя часть огня и не дала сгореть холодной избе. В ней после освобождения и ютились всей большой семьей. Долго еще после этого болела липа, пока ни наполнились земными соками обожженные ветки. И ожила лишь тогда, когда на месте сгоревшего дома, был отстроен новый.
Сколько времени прошло! Выросли и разлетелись дети, умер муж, выцвели и пожелтели фотографии в рамках в доме на стене, а липа зеленела и кудрявилась, каждую весну распуская длинные сережки. Летом в ее непролазной кроне селились скворцы, по утрам тивкал синеголовый зяблик, которого перебивала своими руладами длиннохвостая иволга. Под шатром ее кроны стоял длинный из толстых строганных досок стол с грубыми скамьями по бокам. За ним проходили многочисленные семейные праздники. Здесь, под липой, отмечали свадьбы, дни рождения и тризны ни одно поколение в семье Маланьи.
Липа всегда была гордой и одинокой. Сколько ни садили невдалеке деревьев -- не приживались, хирели и вскоре гибли. Зять Степка задирал голову на зеленого великана и восхищенно говорил: «Во зараза, все соки из земли вытягивает, никому расти не дает!».
Маланье уже за восемьдесят, саднит сердце, ломят спина и натруженные руки, а липа – насколько старше – цветет по весне, курчавится тугим листом и, кажется, не стареет. Только осенью, когда безлистое дерево стоит грустное, словно парусник без снастей, и зимой, когда ствол и черные ветви убелены снегом, липа становится похожей Маланью. И она, единственная подруга, хоть немного скрашивает одиночество Маланьи, своей молчаливой стойкостью придает силы жить.
Как-то летом налетел из-за леса злой ветер, заштормило, огромным парусом упруго уперлась ему на встречу липа. Будто ярясь на непокорное дерево, стихия в отчаянии ударила в крону молнией. Перекликаясь с громом, треснула одна из веток на вершине и, подкошенная, сползла во двор под комель.
Приехавший из Речицы Степка, распиливая повалившуюся ветку, выговаривал Маланье Марковне:  «Смотри, теща, стареет липа. Уже на ветвях сердцевина с гнильцой, да и корни, скорее всего, ослабели. Того и гляди, еще один такой ураган и повалит он дерево, с такой-то парусностью, прямо на дом. Вместе с тобой. Валить его надо», -- выдал Степка тоном из очередного телевизионного «бандивика».
Сговорились, что по осени, когда опадет листва, Степка привезет специалистов. Здесь же ювелирная работа нужна, чтобы ветки с огромной кроной свалить прямо во двор и не порушить крыши дома и холодной избы. Но прошла осень, закончилась зима. Уж снег сошел, сады зацвели, а Степка со своими специалистами так и не появлялся. Приехали уже по теплу, когда липа, как принято, заневестилась, покрывшись легкой фатой из воздушных сережек.
Посмотрел Степка в последний раз на красавицу-липу. И тут показалось ему, что первые нежные листочки ее съежились, словно их опалило огнем, и ветки сразу обвисли, как у немощного человека руки. Один из спецов, что моложе, по-обезьяньи взобрался на самый верх дерева. На спущенной веревке ему подали бензопилу. И когда подрезал он первую ветвь, липа вдруг задрожала, и Степке что-то капнуло на макушку, потом еще... еще... Смахнул он невольно ладонью эти капли, чистые, как слезы. И даже опешил от такого сравнения. Хотел, было, крикнуть, бросить все и уйти куда подальше, ко всем чертям. Но что сделано, того уже не воротить. Заученными движениями спец бензопилой сваливал на землю ветку за веткой, обнажая черный с сединой, исперщленный морщинами могучий ствол.
Защемило в груди у Маланьи. Будто вернулась в детство, когда однажды подглядела, как резали в хлеве старую корову, которая несколько лет кормила семью.
Липа стояла прямая и обнаженная, как перед казнью. Но она была еще жива и сопротивлялась. Пила долго вгрызалась в прорубленную топором канавку на стволе, потом из-под цепи полились мягкие и теплые, как кровь стружки. Пила захлебнулась, а липа не поддавалась. Мужики подрубили ствол напротив среза. Липа не шелохнулась и тогда, когда вогнали железные клинья во вскрытую пилой рану. Молодой спец залез по лестнице на дерево и привязал веревку к его вершине. Потом с напарником снизу они потянули за нее, а Степка стал все глубже вбивать клинья в еще крепкое тело липы. Липа не сдавалась долго. И вот, когда на комле осталась узенькая полоска древесины, все  услышали настоящий крик. Так мог кричать только смертельно раненый человек, в полном еще сознании, но каждой клеточкой своего пока еще живого тела чувствуя приближение неминуемого конца. Липа в последний раз вздрогнула, заныла всем телом, застонала, а тихо упала.
Пила, словно разозлясь на липу за долгий отпор и жажду жизни, набросилась на нее. Вскоре покатились по земле круглые поленья, еще недавно бывшие живым единым стволом. Потом зашуршали лопаты, застучали топоры по корням, и из земли неохотно выполз старый, похожий на замшелого паука корень.
Маланья стояла на крыльце, бессильно опустив руки. Вскоре под лопатами мужиков исчезла и яма. И уже ничего не напоминало о вековом дереве. Исчезло над деревней изумрудное облако и набирающее силу весеннее солнце впервые обожгло двор.