Гений из сарая

Меня зовут… У меня нет имени. Только дело. Я — тот, кто держал его за плечо, когда его руки сводило судорогой. Тот, кто не мог заглушить кашель, разрывающий лёгкие. А в народе меня зовут Ангелом-хранителем...

Его звали Никколо Паганини. Рождённый в Генуе, он умер в Ницце, но между этими датами — пропасть, выжженная смычком.

Я помню сарай. Темноту, запах прелого сена и скрипку, которую отец, Антонио, затыкал ему в руки вместо хлеба. Мать, Тереза, плакала за стеной. Мальчик падал. Я ловил его душу, когда она выскальзывала, но он возвращался — не ради жизни, ради музыки. Однажды он перестал дышать. Возможно от голода.Доктор развёл руками. Гроб уже купили — маленький, сосновый. Я вздохнул ему жизнь и тогда он сел, прям там, в гробу. Глаза — как две бездны. Мать закричала. А Антонио на следующий день снова сунул ему скрипку.

Я видел его с Джованни Черветто — этот учитель бил по пальцам. Потом пришли другие великие скрипачи: Франческо Ньекко, Джакомо Коста. Эти уже говорили с ним как с человеком. Слишком поздно. Зверёк уже был выдрессирован.

В Парме, в доме Алессандро Роллы, куда привез Никколо отец дверь спальни была закрыта. Ролла болел. Никколо взял со стола чужую скрипку, пробежал пальцами по нотам и заиграл.  Больной приподнялся на кровати: «Кто играет?» Увидел мальчишку. «Мне нечему учить его».
Потом были Фернандо Паэр, Гаспаро Гиретти — они лишь отполировали то, что уже горело.

Никколо был некрасивый. Нет, не так! Был страшный, скрюченный.Женщины вешались на него. Я знаю, почему. Не красота — в нём была бездна, а бездна притягивает. Жена, великая певица Антония Бьянки, изменяла ему  «У него нет сил на меня», — говорила она. Но силы на скрипку были. И на других женщин — тоже. Она родила Ахилла. Весь мир сомневался, а Никколо нет. Он добился опеки, возил мальчика с собой и работал так, что струны рвались.

Жадина. Сатанист. Убийца, продавший душу - говорили про него это тысячи раз. А он раздавал билеты студентам, носил рухлядь с рынка, высылал деньги родственникам. Когда недруги перерезали струны, оставив одну, он сыграл на одной — зал не заметил. Когда скрипка расстроилась с роялем, он пересчитал аппликатуру на лету. Когда поспорили на лорнет — сыграл на шёлковом шнурке.

Болезнь Марфана, теперь говорят. Вывернутые локти, кисть, живущая отдельно. Нет. Это я слегка отпускал его суставы, чтобы он брал невозможные ноты. Чтобы мир падал ниц.

Под конец — туберкулёз. Он полулежал, перебирая струны пальцами, уже не слыша. Только шевелил губами.

А когда умер началось мытарство.

Гроб возили по Европе, как проклятие. Ни один город не принял его.  Церковь отказывала. Толпы шипели: «Сатанист!» А я стоял рядом с этим ящиком, в котором лежал мой истощённый, некрасивый, гениальный Никколо. Сын Ахилл метался между епископами. В 1876-м Пий IX сжалился. Но прах закопали только в 1896-м, спустя пятьдесят шесть лет после того, как он последний раз вздохнул.

По завещанию "скупого" старика — все скрипки ушли студентам и недругам. Любимую — Генуе. Её назвали «вдова Паганини».

Похорон не делать. Реквиема не заказывать. Его наказ.

Он лежит в Парме. Я всё ещё рядом, хотя дело моё давно кончено. Просто не могу уйти.

Он не продавал душу. Он просто отдал её скрипке. А дьявол тут ни при чём.