Сто лет деда Акима

 Однажды мне по долгу службы пришлось выехать в отдалённое село, славившееся своими родниками и долгожителями. На дворе стояла поздняя осень. С  утра моросил мелкий дождь вперемежку со снегом, да еще порывистый ветер, завывая, отговаривал: оставайся дома, оставайся дома! Но, так, как родственница пациента договорилась о моём визите накануне - не ехать было нельзя. Нужный мне дом нашёлся не сразу. Пришлось поколесить. Спасибо, случайно встреченному мужчине, который, как показалось мне, бесцельно шлёпал по лужам, не обращая внимание на непогоду. На вопрос где живёт Добролюбов (так подсказала фамилию пациента его внучка, добавив при этом, что её дедушку в селе знает каждый), мужик махнул рукой вдоль улицы и озвучил:

- Жёлтый дом! Один такой.

 Дом действительно выделялся из общего порядка: ещё крепкий на вид, под железной крышей, обшитый тёсом, выкрашенный ярко жёлтой краской, он создавал ощущение праздника даже в такую непогодь. Пройдя холодными сенями, я постучался в дверь избы и, не дожидаясь ответа, вошёл. Внутри было светло, чисто, пахло недавно истопленной печью, на стене мирно отсчитывали уходящее время ходики, в дальнем углу икона Пресвятой Троицы. У окна за столом возвышался старик, обутый в валенки. Он был буд - то с картины: седой как лунь, бородатый, кряжистый,  с мощными плечами, под рубашкой угадывалась когда-то могучая грудь. Дед с любопытством оглядел меня. Я в свою очередь, поздоровавшись,  снял верхнюю одежду и, подойдя к хозяину дома, представился. На удивление, старик обладал ещё хорошим зрением и слухом. Предложив мне присесть у стола на табурет, он заявил:

- Я тебя сквозь окно увидел, как только ты подъехал. Внучка сообщила, что доктора вызвала, вот я и сторожу.

- А как Вас зовут, - поддержал я разговор.

- Все кличут Акимом, вот уже сто лет, два месяца и десять дней! А если по батюшке, то Аким Силантич. - прищурясь объявил старик.

Я от удивления опешил. Конечно, на вид деду было далеко за восемьдесят, но чтобы сто лет и при этом оставаясь таким сохранным!
 
- Ваша внучка вызвала меня по поводу жалоб на ноги, - озвучил я цель своего визита.

- Да, ноги у меня никудышные, поизносились за жизнь. Я говорил внучке, что не надо человека беспокоить. Старую болезнь разве чем возьмёшь. А она настояла, мол, чем ни будь, да помогут. По правде сказать, когда спать ложусь, ноги никак не приспособлю, суставы мозжат. Ворочаюсь всю ночь, только к утру забудешься.

Осмотрев старика и дав необходимые рекомендации, я решил расспросить о его жизни подробнее, всё – таки сто лет прожил! Начал я издалека:

- Аким Силантьевич, не мало пришлось повидать вам на своём веку. Не будете возражать, если я с вами посижу, а вы мне про свою жизнь расскажите?

 - Что ж, можно и поговорить, коль желание есть, только о чём рассказывать, всё подряд или к чему особый интерес имеешь? - оживился на мою просьбу хозяин.

- Не все до ста лет доживают Аким Силантьевич, каждая сторона жизни важна. Вы рассказывайте всё, что сочтёте нужным, а если что не понятно будет – переспрошу, - ответил я, пододвигая свой табурет ближе к рассказчику.

- Ну, родился я в одна тысяча девятьсот двадцать первом году. Аккурат гражданская шла. Я то конечно не помню, а родители рассказывали: было то  время беспокойным и голодным. До меня мать двоих скинула и после моего рождения двоих потеряла. Наверное, я в живых остался за счёт своего здорового нутра. А по другому, как объяснишь? Семья наша была крестьянская, семь ртов. Лошадь нашу и коровёнку в колхоз свели. Мать сильно убивалась, а что поделаешь – коллективизация! Будь она неладна. В общем наголодовались мы, - тут старик махнул рукой выше макушки и прослезился. – Разве теперешним людям  понять, что такое голод?! Где это видано, чтобы по улице собаки и вороны хлеб таскали! В моё детство никто хлебную крошку со стола не посмел смахнуть! – лежавшую кисть на столе старик сжал в крепкий кулак, -  когда подрос, стал  помогать родителям по дому, а  в пятнадцать лет меня отдали кузнецу в подмастерья. Конечно, не молотом махать! Угля и воды натаскать, горн заправить и разжечь, когда прикажут - мехами поработать, само собой в кузне прибраться – весь день был в работе. Кузнец только покрикивает, попробуй ослушаться, у него рука тяжёлая. И не дай бог родителю пожаловаться – ещё добавит. Был я от природы  сметливый, за кузнецом наблюдал, на «ус» мотал. Через годик-полтора кое - что сам стал ковать.  К двадцати годам уже в полную силу трудился. А тут война окаянная, меня сразу призвали, - старик, задумавшись, помолчал, а затем продолжил, – воевать фактически мне не пришлось. После первого боя  оказались в окружении. Затем плен. Вот там было тяжело: держали за колючей проволокой в голом поле и не кормили. Ночью чтобы не замёрзнуть, мы сбивались в кучу, в какую ни будь яму, друг о дружку грелись. Там, в плену, со мной случай произошёл: провинился я перед надзирателем. Он меня к себе подозвал, а я на колени перед ним не опустился. Стал он бить меня палкой. В это время мимо проходил немецкий офицер. Остановился он и крикнул надзирателю, чтобы тот прекратил. Затем мне знаками приказал подняться и ударить надзирателя. Я грешным делом подумал, что он шутит, а он достал пистолет и пригрозил, если я не ударю. Ну, я и ударил, - старик вновь сжал кулак, - силёнка тогда ещё оставалась во мне после кузни. Надзиратель тот упал без памяти. Его потом унесли и больше мы его не видели, а офицер пощупал моё плечо и по своему: «Гут, гут» и пошёл своей дорогой…
 Из плена я бежал. Много пришлось скитаться, пока на партизан напал. Но воевать с ними не пришлось. Как раз накануне, партизаны отбили у фрицев стадо коров, вот и дали мне задание гнать это стадо к своим. Ну, я с заданием справился. Из-за того, что в плену побывал, больше в руки оружия мне не дали. Спасибо, что не посадили, как других. Вернулся домой, и вот, до сих пор в родных пенатах обитаю. Работал в колхозе: пока кузня была – кузнецом, а потом куда пошлют, - старик вздохнул, - без образования был.

 - А про семью свою, что ни будь, расскажите? – направил я дедовы мысли.

- Отца моего тоже на фронт забрали. Больше мы его не видели. Пропал без вести. Мать без отца не долго прожила. Но четверых детей сумела поднять. А тут я встретил свою Груню! Всегда для меня она была краше всех: и в работе, и на людях, и по дому. До сих пор по ней скучаю. Почитай седьмой годок без неё небо копчу…  Богу то не прикажешь, знать ещё терпит меня на этом свете.

- А в Бога вы верите, - кивнул я в сторону иконы, висящей за дедовой спиной.

Дед Аким оглянулся на образ, широко перекрестился и продолжил своё повествование:

- Как мил человек тебе сказать? В семье у нас родители шибко верующие были и нам  страх Божий привили. Считаю, если у детей страх к Богу имеется, то и к родителям своим они будут почитание иметь до конца. Это в семье главное,– тут старик утвердительно стукнул по столу ладонью. -  Груня моя, та сильно веровала. Каждый день утреннюю и вечернюю справляла. А когда в советское время церкви стали вновь открывать, ни одну службу не пропускала!

- Дедушка Аким, - обратился я к собеседнику, как к давно знакомому,  - всё же, чем вы можете объяснить такой долгий ваш век?

- Шут его знает! Вроде жил как все: питался по-простому, опять же воду из наших родников употреблял. Вино только по праздникам или с устатку, но не до пьяна! Правда, табак, как другие не курил. Потрудился за жизнь  конечно не мало, но кто в то время не трудился?! Однако, думаю, что век мне продлила ладная семейная жизнь. С Груней мы были неразлучными, как два голубка, друг друга и в радости и в беде поддерживали. Теперь дети и внуки с нас пример берут, - старик кивнул на стену, где над столом висела фотография большой семьи. - Если разобраться, то вся сила в семье, всё от неё исходит. Жить только нужно промеж себя  честно, по - человечески.

Погода на дворе сменилась: дождь перестал, стало выяснять, в просветах облаков то и дело блестело солнце. Домой я возвращался со светлым чувством в душе. Было ощущение, что дед Аким указал направление моей жизни, напомнил об отношении к близким людям. И, думаю, его последние слова, обращённые ко мне, останутся со мной на всю жизнь: жить нужно честно, по - человечески!