Наташа Протокол Аврора, детективный роман, чернови

- Наташа, иди скорее, папа елку принес, - раздался звонкий голос Надежды Филипповны.
Наташа, очаровательная девчушка с очаровательными ямочками на щеках и с огромными белыми бантами как у настоящей школьницы вбежала в большую комнату. В школу Наташе предстояло идти только в будущем сентябре, но осознавать себя совсем взрослой, школьницей, Наташе очень нравилось, поэтому на каждый праздник Надежда Филипповна, гордая своей маленькой взрослой помощницей, повязывала ей два роскошных банта.
В большой комнате, которую было принято называть залом, Геннадий Семенович уже ставил в ведро с водой настоящую елку. Вокруг него лежали комья ваты и коробки с елочными игрушками. Наташа закинула голову и восхищенно уставилась на елку. Высокая, до самого потолка, с зелеными пышными иголками, пахнущими лесом и свежим морозным воздухом.
- А чего она такая тщедушная? – тихо спросила у мужа Надежда Филипповна.
Геннадий Семенович усмехнулся и так же тихо ответил:
- Так все разобрали уже. Эта стоила столько, что проще было свою на балконе вырастить, но, сама понимаешь, выбирать не приходится. Хорошо, эту еще урвать успел.
- Надо было заранее купить, а не в последний день, - ворчливо заметила Надежда Филипповна, и Геннадий Семенович привычно вздохнул на ее упрек и промолчал.
Наташа как завороженная смотрела на елку. И пусть слова «тщедушная» она не знала и даже не запомнила, услышав тихий мамин шепот, но ей казалось, что этим словом можно говорить только о елке. Может быть, это вид такой. Ей снизу, с высоты своего роста чуть выше табуретки, было видно только что-то большое и праздничное.
- Сейчас мы ее нарядим. Натуська, где коробка с игрушками?
Надежда Филипповна взяла одну из коробок и подвинула ближе к елке. Наташа захлопала в ладоши и заглянула в коробку. Там оказались старые Наташины игрушки, в которые она уже не играла и о существовании которых успела забыть.
- Ну, что мы повесим на елку? – ласково спросила Надежда Филипповна. – Смотри, какие чудесные лошадки.
На маминой ладони лежали три пластиковые лошадки из набора с индейцами. Наташа представила, как замечательно они будут смотреться на той пушистой ветке в самой середине.
- А вот и праздничная гирлянда.
Геннадий Семенович размотал тонкую блестящую мишуру и, встав на стул, пристроил ее на ветках. Лошадки с петлями из красных ниток тоже оказались на елке, вслед за ними на ветки пристроили мандарины, самые Наташины любимые, марокканские, несколько шоколадных конфет, пластиковые кенгуру и жирафы и даже железная заводная лягушка разместилась на одной из нижних веток.
- Ой, мамочка, а можно лягушку мы уберем? – приложив ладошки к щекам, взмолилась Наташа и решительно заглянула в нарисованный лягушачий глаз.
- Почему? – удивилась мама. – Такая интересная игрушка. – Однако увидев полные страха лаза дочери, она сняла с ветки лягушку и убрала обратно в коробку.
Пронзительно зазвонил телефон. Его дребезжащая трель разносилась по всей трехкомнатной квартире и, скорее всего, была слышна еще в двух соседних. Геннадий Семенович поспешил к аппарату, бормоча:
- Как заставить эту штуку трезвонить потише?
Через пару минут, которых Наташе и Надежде Филипповне хватило, чтобы осмотреть наряженную елку со всех сторон и уложить под ней импровизированный снежный сугроб из серой ваты, папа вернулся и сообщил:
- Скворечниковы будут через час, Анатолий звонил.
- Замечательно, у меня как раз пирог дойдет.
Это был первый Новый год, который Наташа встречала в Москве. По крайней мере первый из тех, которые она помнила. Геннадий Семенович, когда семь лет назад женился на Надежде Филипповне, начинал карьеру военного, поэтому, как только родилась дочь (ровно через год после свадьбы), вынужден был уехать за границу, в Польшу. Надежда Филипповна не пожелала расстаться с мужем, а маленькую Наташу было решено взять с собой, хотя мама Надежды Филипповны настаивала на том, чтобы оставить внучку с ней.
В Польше прошло раннее Наташино детство. Эти четыре года она помнит мало, сохранились только обрывочные, эпизодические воспоминания. Как потом рассказывали родители, дела за рубежом шли вполне сносно. Конечно, огромных денег Геннадий Семенович не получал, а Надежда Филипповна, отучившаяся на бухгалтерских курсах в Москве, работу так и не нашла, однако при грамотном подходе молодой семьи денег хватало на все.
В начале девяностых в карьере Геннадия Семеновича наметился интересный неожиданный виток, и он вернулся в Москву по особому приглашению переоформленного комитета госбезопасности сразу в должности подполковника. Для СССР девяностые были очень непростым временем и рассчитывать на какую бы то ни было стабильность не приходилось, но Геннадию Семеновичу повезло.
В прихожей раздалась птичья трель, и маленькая Наташа побежала встречать гостей. Скворечниковы приехали на собственном автомобиле и привезли несколько блюд с праздничной закуской и бутылку шампанского. Для Наташи у дяди Толи был припасен американский ореховый батончик и жвачка. Супруга дяди Толи, молодая и очень красивая девушка, в недавнем прошлом его секретарша, особого интереса к детям не проявляла и с Наташей только поздоровалась, обдав ее холодным светом своей идеальной улыбки.
Взрослые болтали под новогодний «Огонек», ели пирог с капустой и яйцом – фирменное блюдо Наташиной мамы, – отварную картошку с луком и подсолнечным ароматным маслом, оливье, рыбные консервы и с воодушевлением обсуждали наступающий 1994 год. Все ждали перемен. Люди, уставшие от неразберихи и хаоса, поднимали бокалы за свои человеческие надежды.
Наташа надкусила шоколадку, но тут же скривила ротик и положила оставшуюся часть конфеты на кухонный стол. Она вспомнила, как в польском Плоцке они с мамой иногда ходили встречать папу после работы. Это бывало нечасто, поэтому каждый такой день был настоящим событием. Они проходили мимо маленького магазинчика пани Зофии, где на прилавке под стеклянной витриной был целый зоопарк из сахарных фигурок. Наташа всегда выбирала корову. Ничего вкуснее этих сахарных коровок она не пробовала.
Смешной пузатый телевизор начал показывать помехи, и Геннадий Семенович встал, чтобы поправить антенну. Наташа зевнула и привалилась бочком к теплому телу матери.
- Спать хочешь? – ласково спросила Надежда Филипповна. Наташа уже сквозь сон ощутила ласковые руки матери, которые подхватили ее и понесли в спальню.
***
Наташа росла активной любознательной девочкой. Первый класс стал для нее настоящим праздником – наконец-то она школьница! Она легко и быстро просыпалась в школу, с удовольствием уминала за обе щеки молочную кашу со сладким чаем, водружала на плечи модный квадратный портфельчик с учебниками и вприпрыжку преодолевала расстояние в один среднестатистический двор спального района до школы.
Наташа обожала свою первую учительницу Елену Эдуардовну, симпатичную добрую улыбчивую женщину. Она сразу отметила в Наташе пытливый ум.
- Я что-нибудь объясняю на уроке, - смеясь, рассказывала Елена Эдуардовна на родительском собрании, - а два внимательных голубых глаза так и следят за мной, так и следят, ни на минуту не выпускают.
На одном из собраний Елена Эдуардовна попросила Надежду Филипповну задержаться.
- У Вашей Наташеньки удивительная способность к точному копированию рисунка. Вот, посмотрите. У нас был творческий урок, дети должны были сами придумать, чем будут на нем заниматься, и заранее к нему подготовиться. Кто-то решил лепить из пластилина, кто-то вырезал из цветной бумаги или рисовал, а Наташа выбрала в книге картинку с нарисованным львом из мультика и посмотрите, как точно за один урок его перерисовала. И пропорции, и сам рисунок.
Надежда Филипповна посмотрела на рисунок: действительно, сходство было удивительное.
Она взглянула на дочь, которая тихо сидела в дальнем углу класса и читала, и, понизив голос, спросила у учительницы:
- А Вы уверены, что она именно срисовывала? Может быть, она приложила к рисунку чистый лист бумаги и обвела по просвечивающему контуру?
- Нет, что Вы, я бы непременно заметила. Наташа сидит за первой партой.
- Тогда это и правда очень талантливый рисунок, - Надежда Филипповна посмотрела на дочь с нескрываемой гордостью.
- У нас в школе со следующего месяца открывается кружок по рисованию. Бесплатный. Наш директор решила попробовать сделать несколько кружков для младших школьников. Я бы очень рекомендовала Вам попробовать.
И Наташа стала ходить в художественный кружок. Однако интерес к рисованию был недолгим. Ей по-прежнему нравилось срисовывать мультяшных персонажей из комиксов и журналов, чем она иногда занималась дома, но учиться рисованию как положено, рисовать то, что нужно по программе, ей быстро наскучило.
Три класса начальной школы пролетели незаметно. В четвертый класс Наташа, как хорошо успевающая, не пошла и оказалась сразу в пятом.
В средней школе учителей стало много, из ее прежнего класса в пятый пошли не все, и какое-то время Наташе, привыкшей за три года к теплой дружелюбной атмосфере начальных классов, было непросто адаптироваться к новому более взрослому этапу своей жизни.
Ребята, с которыми она училась в начальной школе, почти все продолжили обучение в четвертом классе, и только четверо из них, считая саму Наташу, перескочили через четвертый.
Первого сентября в новом для Наташи пятом классе к ней подсела рыжеволосая коренастая девочка и тут же приступила к знакомству:
- Ты новенькая?
- Да, - кивнула Наташа. – А ты разве нет?
- Я практически с ними со всеми училась в началке. Я Ира.
- А я Наташа.
- Давай дружить? – рыжеволосая Ира протянула Наташе маленькую ладошку с обгрызенными ногтями.
- Давай! – Наташа хлопнула по ладошке и стиснула ее тонкими пальчиками.
Девочки быстро стали не разлей вода. Они сидели вместе на всех уроках, кроме географии, потому что строгий Степан Аркадьевич – ярый поборник дисциплины – требовал от учеников строгого подчинения его собственным царившим в его кабинете законам. Он приходил на работу всегда в строгом костюме с иголочки, водружал на картофелеобразный нос очки в тонкой золотой оправе и первым делом проверял, все ли в кабинете в идеальном порядке. Он сам наводил порядок в книжных шкафах, где хранились материалы для уроков и его комплект учебников и где каждому глобусу и каждой карте было отведено свое особое место. На его столе принадлежности для письма никогда не укатывались, а карандаши никогда не тупились. Парты и стулья в кабинете географии – и только в этом кабинете – были девственно чисты, и ни одна надпись с сообщением о том, что Вова не самый умный человек на Земле, не испортила ни одной крашеной или покрытой деревянным лаком поверхности.
Степан Аркадьевич даже выработал свой собственный особый подход к рассадке учеников на уроке. Согласно его идее, дети должны были сидеть за партами не так, как им того хочется, а в соответствии со своими способностями и возможностями усваивать довольно непростой материал. Он старался сажать отличников с хорошистами, но так, чтобы между ними не было открытой вражды, а троечников и двоечников он сажал с хорошистами. Таким хитрым образом он обеспечивал условия, выгодные и удобные для взаимопомощи. Географ был твердо убежден, что сажать отличников с двоечниками категорически нельзя – слишком большая между ними дистанция. И также категорически нельзя заставлять отличников подтягивать двоечников в их свободное время. Ученики должны помогать друг другу исключительно на добровольной основе. Зато, был уверен Степан Аркадьевич, если предоставить ученикам возможность для обмена знаниями, создать им идеальные способствующие этому обмену условия, результат не заставит себя долго ждать.
И как ни удивительно, эта система действительно работала: хорошисты помогали двоечникам, и те становились уверенными троечниками и, что важнее оценок, начинали разбираться в предмете, а со временем переходили в хорошисты. Хорошисты чувствовали себя увереннее, потому что помогали более слабым одноклассникам, и часто выбивались в отличники. Никто не зазнавался, все были на своем месте и каждому было, куда расти. К тому же такая система практически исключала нездоровую конкуренцию, погоню за оценками, которая часто приводит к нервному перенапряжению и злости у отличников.
Помимо системы распределения учеников на «соседей по парте» Степан Аркадьевич все время старался придумывать новые способы зажечь ребят соревновательным духом, не превращая урок в гонку за призами. Он умел сделать это ненавязчиво и как бы между прочим.
Скажет, бывало, своим строгим голосом:
- Что ж, господа, у нас на следующей неделе контрольная по рекам России. Вот, помню, были мы с моим старшим братом на реке Оке, на рыбалке. Отправились со взрослыми, однокурсниками моего брата. Я был очень горд, что меня, единственного малыша (я был примерно вашего возраста), взяли. И вот брат при всех взрослых меня и спрашивает:
- Мы сейчас недалеко от Серпухова. Рыбачить будем там, где в Оку впадает другая река. Знаешь, какая?
Я, к счастью, знал, что это Нара. Брат меня при всех похвалил, и я до сих вспоминаю, как мне было приятно, когда друзья брата смотрели на меня не как на глупого малолетка, а как на равного им рыбака.
И после такой истории всем вдруг хотелось написать контрольную как можно лучше.
Средняя школа запомнилась Наташе не только Степаном Аркадьевичем. По-настоящему счастливыми были для нее часы, которые она проводила с Ирой. После уроков девочки шли либо к Ире, либо к Наташе и вместе делали уроки. Задорная и веселая Иринка доводила Наташу до смешливых слез своим умением изображать учителей и одноклассников. В перерывах между занятиями девочки совершали набеги на холодильник или шкаф со сладостями. Для худой Наташи эти набеги прошли без особых последствий, а вот коренастая Иринка к восьмому классу заметно округлилась.
- Все, я буду сидеть на диете! – заявляла она через день и, сделав суровое лицо, требовала от подруги:
- Не смей больше при мне трескать печеньки и шоколадки. А то я больше не буду с тобой уроки делать. И дружить с тобой не буду. Буду дружить с Комаровой – она тоже пышка, будем вместе диету держать. 
Наташа изо всех сил старалась поддерживать подругу и мужественно сносила ее диету, не позволяя и себе лишнего. Но срывалась обычно сама Ирина.
- Мой мозг не может питаться одними овощами, - говорила она с набитым копченой колбасой ртом. – Я все-таки учусь. Если бы мне не нужно было столько заниматься, я бы спокойненько сидела на диете.
Вслед за колбасой в рот обычно отправлялось полплитки шоколаду.
- Мозгу нужна глюкоза, - с умным видом сообщала Ирина. – Все калории уходят в мозг.
- Почему же тогда от этих калорий, которые все уходят в мозг, растет не голова, а попа? – давясь смехом, спрашивала подругу Наташа. – Или ты думаешь пятой точкой, вот она все калории и потребляет?
Ирина свирепела, и в Наташу летела подушка или тетрадка.
Когда начал появляться первый серьезный интерес к мальчикам, Ирина всерьез задумалась о своей внешности. Сидеть на диете оказалось заметно проще, когда каждый день ты видишь перед собой мотивационный флажок, коим для Ирины стал новый мальчик, переведенный в их школу из-за переезда.
А потом случилось это…
- А где папа? – спросила Наташа, вернувшись февральским вечером от Ирины.
Надежда Филипповна сидела на диване, и Наташу напугал ее отстраненный вид. Она подняла на дочь пустой ничего не выражающий взгляд, и у Наташи впервые в жизни от подступившей тревоги похолодело в груди, там, где сердце.
- Папы…больше нет.
Губы Надежды Филипповны дрогнули, и слезы полились из-под опухших покрасневших век.
Наташа услышала глухой стук – это на пол упала ее сумка с учебниками.
Следующие два месяца Наташа была как в тумане. Череда страшных, не внешне, но по своей сути событий и разговоров, непонятные сбивчивые объяснения мамы о том, что отца вызвали на срочную службу в Мурманск и там случилась трагедия – был сбит во время испытаний самолет, которым управлял Геннадий Семенович. Тупое оцепенение, овладевшее Наташей и не пускавшее к ее сознанию эту страшную новость, поддерживало в ней веру в то, что все это чья-то глупая шутка, или ошибка, что папа жив, что еще день, два и обязательно позвонят и скажут, что все в порядке, это был не папин самолет, что папы вообще не было в Мурманске в тот день, а потом заскрипит в несмазанном замке ключ и войдет он, живой, невредимый.
Но шли дни, тянулись недели. Тело для захоронения не выдали, как Надежда Филипповна ни просила, поехать на похороны в Мурманск тоже не дали, сказали, что уже все устроилось. Все было как во сне. Наташе то и дело казалось, что это и есть сон, страшный, невероятный сон, который вот-вот закончится.
Ощущение реальности возвращалось к ней постепенно. В школе Наташа не показывалась две недели, больше пропускать было нельзя.
Учителя знали о случившемся, и то и дело Наташа ловила на себе сочувствующие взгляды. Наташа не замечала всех этих взглядов и продолжала жить как в тумане, когда однажды одна из учительниц, ставя ее в пример, не сказала при всем классе:
- Вон у Сильверстовой отец погиб, и то она домашнюю работу выполнила, а вы не можете.
Наташу как хлыстом ударило. Она еле дождалась конца урока и, бросив Ире:
- Скажи, что у меня живот разболелся, - убежала домой.
- Я зайду! – успела крикнуть Наташе подруга.
Наташа бежала домой, не разбирая дороги – спотыкалась о бордюры, наступала в лужи. Слезы душили ее с отчаянной силой. Казалось, только сейчас, спустя два с лишним месяца, до нее дошел весь смысл случившегося. Папы больше нет. Его больше не будет с ней, в ее жизни. Он был военным и, конечно, Наташа всегда в глубине души понимала, что такое может произойти в любой момент. Его могли отправить в горячую точку, туда, где ему будет угрожать реальная опасность. Когда он уезжал в командировки, иногда довольно продолжительные, Наташа не имела привычки переживать или бояться. Она обычно не знала, куда он отправляется, но родители всегда были такие спокойные, словно речь шла о самой рядовой поездке. И только сейчас Наташа осознала, что матери очень многого стоила эта легкость и улыбки при прощании с отцом. Она знала, куда он едет. Всегда знала. Но ради детей держалась и скрывала свои страхи и опасения.
Наташа, не раздеваясь, бросилась на диван и дала волю слезам. И как будто со слезами вытекало из ее души детство, невозвратно, навсегда.
За окном стемнело. Было начало апреля, и темнело уже не очень рано. 
Наташа лежала, уткнувшись лицом в мягкую, из обитого плюшевой тканью поролона, спинку дивана.
Послышался звук открываемой двери. Надежда Филипповна с братом Артемкой пришли. «Из садика она его сегодня поздно забрала», - подумала Наташа. Надежда Филипповна, ни слова не говоря, повесила пальто на крючок, сбросила с ног ботинки, прошла на кухню и села на стул.
Артемка пыхтел, то и дело утирая рукавом курточки мокрый нос. Молния на ботинках не поддавалась.
Наташа встала, быстро провела по лицу ладонью и пошла помогать брату.
- Иди пока поиграй, - ласково сказала она, и Артемка, схватив самолетик, исчез за дверью спальни.
- Мам, давай я тебе суп разогрею? Артемка ведь в садике покушал?
- Суп? – словно не понимая вопрос дочери, откликнулась Надежда Филипповна. – Ну давай, - равнодушно сказала она.
Наташа подогрела лапшу с фрикадельками, которую приготовила накануне, нарезала белый хлеб и поставила одну тарелку перед мамой. Ели молча.
- Иди приляг, - сказала она Надежде Филипповне, когда ее тарелка опустела. – Я уберу.
Женщина послушно поднялась из-за стола и молча ушла в большую комнату. Их с мужем спальня была заперта.
- Артемка, ты голодный? Чаю попьем с тобой? – спросила Наташа, заглянув в спальню.
- Не хочу.
- Ну как хочешь. А что в садике на обед давали?
- Суп.
- Вкусный.
- Да, с макаронами.
- Ты все съел?
- Почти все.
- Умница. А на второе? Котлета с пюре?
- С макаронами.
- И суп с макаронами, и котлета с макаронами? – недоверчиво уточнила Наташа. Артемка кивнул и отвернулся к самолетику.
- А на полдник? Булочка была?
- Пирожок был.
- Съел пирожок?
- Съел, - не оборачиваясь, отозвался брат, и Наташа вернулась на кухню.
Пришла Ирина, принесла домашнее задание, рассказала, что было в школе на остальных уроках, на которые Наташа не пошла.
- Суп хочешь? С фрикадельками? – спросила Наташа подругу, наблюдая, как та грызет крекер.
Ирина радостно кивнула головой.
С того дня Наташа взяла на себя все заботы по дому. Ездила на рынок за продуктами и готовила тоже сама. Когда матери дали направление в санаторий в августе, они с Артемкой совершенно благополучно просуществовали целый месяц без присмотра взрослых.
- Твой папа очень бы тобой гордился, - сказала однажды Ира, в очередной раз восхищаясь кулинарными талантами своей подруги. – Это же надо, такое воздушное тесто сделать? Да твои пирожки с яблоками можно на кулинарный конкурс отправлять!
Наташа улыбалась и подкладывала подруге на тарелку еще парочку горяченьких пирожков.
- Вот я ни на что не годная, как моя мама говорит, - вздыхала Ирина. – Лоботрясничаю только и бездельничаю, и если бы ты, такая умница, не помогала мне с уроками, я бы давно уже на тройки скатилась.
Наташа обняла Ирину за плечи.
- Глупости! Ты у нас оптимистка и вдохновительница. Если бы не ты с твоей безудержной верой в лучшее, я бы уже давно сломалась. Ты светишься изнутри, и в этом твоя огромная сила, - она чмокнула Ирину в щеку.
- Ну ладно, уговорила, - улыбнулась девушка. – Я тоже нужна этому миру. Хотя бы для того, чтобы вдохновлять тебя на такие чудесные кулинарные подвиги.
- Ты мой рыцарь! – смеялась Наташа.
- Если дашь мне еще один пирожок, можешь называть меня хоть конем.