Волшебство книги по философии

В книгах, применительно к тайне нередко употребляются слова ее синонимы: секрет, таинство, мистерия, загадка, подноготная. Пишут, что только тайной невозможно овладеть через знание, и ее не следует ее равнять или правильно как пишут отождествлять с непознаваемым.

Аристотель, великий систематизатор античной мысли, отмечал: «Ум — это то, что мыслит само по себе и мыслит всё остальное» ;. В его философии ум рассматривается как активная способность души, которая не только воспринимает, но и формирует знание.

Гадамер утверждает главное: понимание — это не прыжок в чужой горизонт с отказом от своего. Это встреча. Это тот момент, когда два горизонта накладываются друг на друга, и в зоне их пересечения рождается нечто третье — смысл.

Коммуникационный процесс происходит не только с живым, любой контакт может состояться при взаимодействии разума и веры, как и при их отсутствии. Но «неисследованная жизнь не стоит того, чтобы жить». Важнейшим является челнок веры тот, что снует у каждого человека между прошлым и настоящим.

Для всего человечества, эволюция разума не стала линейным путем «от дикаря к гению», скорее ее следует рассматривать как постоянное переопределение границ между природным и социальным, в котором человек выходит за пределы своих чисто природных закономерностей.

В истории человечества существует удивительная преемственность знаний, которая начинается с охотников-собирателей и продолжается через первые земледельческие общины до великих цивилизаций. Способность читать следы животных, определять погоду по природным признакам, находить съедобные растения и понимать сезонные миграции — всё это было не просто набором умений, а целостной системой знаний о мире.

Традиции устного наставничества и изначального подражания и сейчас сохраняется в традиционных сообществах, и в восточных практиках обучения единоборствам. Мартин Хайдеггер называл повседневность «забвением бытия». В момент появления философии появляется и идея о том, что человек не просто часть природы, но способен влиять на неё.

Эти идеи развивались в античности через философские школы, например, у Платона и Аристотеля, которые рассматривали природу как порядок, который можно понять и использовать.

Вовина тайная находка, удивительная и удивляющая книга, была кратким изложением основных философских категорий, разъясняемых в доступной форме для кандидатов в члены КПСС. Она привлекала к себе, забирая все свободное время мальчика. Вова, увлечённый разгадкой чуждых его обыденности слов, попытался пропускать свой обычный перекус на большей перемене, но его мама быстро пресекла. Мама сразу же заметила, что его не было отругала и строгим голосом обязала его приходить как обычно в буфет на большой перемене.
 
В школе все ему завидовали, ведь он получал еду без очереди, и даже всесильные восьмиклассники не могли так. Его мама работала в буфете, и к зависти всех он получал без очереди свои какао и коржик, иногда она наливала чай с конфетой, и добавляла к этому бублик.

Философия начинается с выбора отправной точки философствования, ведь человек, согласно Пармениду, несет в себе критерий «должного» и истинного. Согласно Платону, мудрый человек, - этот тот, кто познает истину и обретает бессмертие.
На многие месяцы книга завладела вниманием и мыслями пытливого мальчика. Он возвращался к книге снова и снова, пытаясь разгадать смысл слов, казавшихся ему тогда каким-то загадочным шифром...
 
Искал вновь и вновь аналогии, многократно подбираемые на пригодность для понимания сути философских категорий, и скорее они не были примитивизмом. Это поиск ответов на вопросы, которые касаются каждого.
Вова бережно сейчас хранил книгу на чердаке своего дома. Сначала он носил в своем портфеле, завернутой в газетную обложку, как и некоторые другие старые его учебники.

Обязанный ежедневно быть среди вкусностей буфета, Вова теперь быстро выпивал свой напиток, проглатывал сдобу и убегал, дожевывая вкуснотищу на ходу
 «Пока, мам, надо повторить задание перед уроком». Вова интуитивно совершал то, что Эдмунд Гуссерль назвал бы феноменологической редукцией — пытался отыскать смысл, отстранившись от готовых определений, вернувшись к непосредственному переживанию.

Его колодец узнавания был глубок и тёмен, а эхо приходило откуда-то из стен, сложенных из бабкиных рассказов о дедовой ломоте в костях перед наступлением холодов.

Вова все еще не дошел до своего класса, задумчиво откусывая от яблока, выданного ему сегодня мамой на полдник во время большой перемены.
Хайдеггер в его передаче "повседневности" (Allt;glichkeit) у меня, размышлял он, не становится забвением бытия, а произрастает той изначальной почвой, которую можно и нужно было как-то «расшевелить" вопрошанием.

Древнегреческие натурфилософы, такие как Гераклит, предсказывали, что Космос организован по законам логики и причинности. Как же сказочно могла быть тогда обращаться рутина обыденности, когда потрёпанная страница начинает светиться тем же светом, что и окно директора школы, в котором ты впервые разглядел «феномен».
Но все чаще метафизические ответы приходили к нему в дедовых стружках у верстака в сарае, читались в озёрных отражениях, когда он помогал ему ставить сетки, были «слышны молчанием», когда он засыпал в дедовой избе.

Нет мудрости в обыденности моей! Ее трудно заметить в быту. Я воспринимаю новое как привычный запах дедовой стружки, и как его распутывание рыболовной сети. И оно (новое) состояло не в механическом заучивании, а в том странном, щемящем чувстве, когда чужое слово вдруг становится твоим, потому что находит в тебе родную почву.

Многое я совсем не понимаю, но узнаю слова, и тогда эти мёртвые, книжные слова будто оживают сами, приходят словно ждали своего времени где-то на задворках моего мира, ожидая, когда их назовут по имени. Книга стала не объектом, который я изучал.

Книга не вкладывала в мальчишескую голову готовые знания, она активировала моё предпонимание, заставляя видимый, привычный мир вибрировать в резонансе с невидимым. Книга стала собеседником, который заговорил со мной на моём языке, потому что я, сам того не ведая, предоставил ей этот язык.