По мотивам... Сын

Мотив 1.
Я не устаю еще и еще раз воспроизводить в своем воспаленном долгой болезнью воображении эти картины. А люди пришли, чтобы воочию убедиться, какое великое горе постигло меня, убедиться и протянуть руку помощи. Нет оснований не верить им. И я верю.
Быть может, я никогда и не любил своих родителей, если позволяю своей фантазии так бесноваться. Еще и еще раз я переживаю события, мысли и чувства, связанные с их смертью. Мне страшно и думать об этом. А может, я догадываюсь, что с их смертью, потеряв все, обрету ту свободу, о которой так долго мечтал, свободу ли, возможность безболезненно уйти из этого мира.
Зачем пришли на похороны эти люди? Я перестаю верить их скорбным лицам. Все, что происходит, принадлежит только мне. И я не хочу ни с кем делиться своей болью.
В этом году удивительно красивая осень. Безмятежность погоды передается моему настроению, и я понимаю, что все именно так и должно было быть.
Господи, как мне не хотелось видеть на похоронах всех этих людей. Но кто мог запретить прийти им? Они по-своему чувствуют горечь утраты. Но я отказываюсь понимать, зачем они пришли. А может... может, боюсь, что они прочтут мои тайные помыслы. Поймут, что меня наконец покинул страх. Покинул в то мгновение, когда этот мир оставил последний из тех, кому я был дорог. Вдруг они обнаружат в моих глазах не горе, а успокоение. Я наконец мог сделать свой выбор и спастись от мира и от безумия, которое все чаще и все требовательней заявляло о себе.
Я видел смысл в этой жизни постольку, поскольку смотрел на нее их глазами - глазами, которые закрылись сегодня навсегда.
Эти мысли прогоняли сон. Я в страхе вскакивал с постели, бесшумно прокрадывался к комнате своих старых родителей и, замерев, вслушивался в их дыхание.

Мотив 2.
И мой сын вернулся. Какого чуда мы ждали? - Неведомо. Тот, в кого мы вложили себя полностью, без остатка, не оправдал наших надежд. Да и полно обманываться - мы знали об этом задолго до того, как в его взгляде появилась эта обреченность.
Ведь я знала, что чуда не будет, но ждала его. Все эти годы ждала. И делала все, чтобы он не догадался о наследственном пороке.
Мои мысли о нем, как и порок, никогда не оставляли сына, даже когда он уехал от нас. События предвещали, что он сделает прекрасную карьеру. Но я была уверена, что он все бросит и вернется к нам.
Он пытался нас вытащить из подвала. Но отец вдруг заупрямился. Мне кажется, я поняла его, иначе не могу объяснить, почему так быстро сдалась. А могла ли я оставить отца после стольких лет совместной жизни и этой ужасной болезни.
Мы все реже встречались со знакомыми. Некогда бесчисленное количество тем, на которые мы могли потолковать, таяло и таяло. Разговор за столом неожиданно обрывался, и казалось, все задавались вопросом: а что нас, собственно, связывает? Образы наших предков от частого перебирания обветшали, выцвели, казалось, еще раз коснешься их, и рассыпятся в прах. Дети становятся все более чужими. У них свой крест.
О большой жизни узнавали мы только по рассказам детей, которые все реже и реже баловали нас своим посещением. Они приносили нам всегда какие-нибудь подарки, книги - и стена отчуждения становилась все крепче и выше.
Так я о сыне. Он вернулся. Бросил все и вернулся. Утешал нас, что это не его путь. Одиночество - его путь. Он сам нуждался в утешении.

Мотив 3.
Видит бог, я глубоко верил в своего брата и не придавал большего значения тем моментам в его жизни, когда он впадал в депрессию. Да и не часто он делился своими переживаниями, больше любил повторять, что он оптимист. Только сейчас я начинаю понимать, как дорого мог стоить такой оптимизм. Я полагал, что его дурное настроение в последние недели - это последствие скоропостижной смерти наших родителей, было видно, как тяжело он переживает эти события. Я сам был глубоко потрясен, но кто бы мог подумать, что он решится на этот безрассудный шаг. Я не знаю. Трудно поверить. Трудно понять. Он любил говорить: твоего счастья хватит нам на двоих. До сих пор не могу понять, какой смысл он вкладывал в эти слова.

Мотив 2.
За столом он часто рассказывал нам о той большой жизни, уводя нас в бесконечные дали своей фантазии, прочитанных книг, увиденных стран, удивительных людей. Отец оживлялся. Я думаю, его не только занимали рассказы о той жизни (да, так оно и бывает, - обычно вставлял он, хотя, что он мог знать об этом?), его переполняла гордость за сына. Признаться, я сама радовалась за него в эти минуты. У него еще все впереди, думала я. Но тут же вспоминала дядю, земля ему пухом.
Дядя вернулся в сорок шестом. На фронте был контужен и тяжело ранен. Работал переводчиком при штабе. Вернувшись, не пить уже не мог. Хотя защитил кандидатскую, стал преподавать в университете. Бессонные ночи работы сменялись днями глубоких запоев. Бывало, он жаловался на то, что без задней мысли давал свою работу для рецензии кому-либо из коллег, а через некоторое время обнаруживал статью в журнале под фамилией этого благодарного коллеги. Женщина, которую он горячо любил до конца своей жизни, вышла замуж. Женщина, которую он презирал родила ему сыновей, которые очень скоро окончательно разочаровали его. Единственное его богатство - огромная бесценная библиотека - после его смерти была фактически полностью сдана в букинистический магазин. Никакой тяги к образованию у детей не было. Он так и не научился жить. Однажды дядя пришел домой избитый, полураздетый, без портфеля, на который утром с довольной улыбкой указывал - докторская, погнутые, без стекол очки он крепко держал в ладони. Болезнь долго не отпускала его - болел он последний раз в жизни.
Мы, далеко не дети в ту пору, все равно боялись, когда он пьяным приходил домой. Он начинал бушевать, материть жену и коммунистов, кому-то грозиться. А на следующий день извинялся, плакал, целовал нас и рассказывал о книгах, о войне, о своей молодости, о своей несчастной и странной любви. Ведь они собирались пожениться, но началась финская война, затем отечественная. Они потеряли друг друга из виду, когда же встретились вновь, было поздно. Им не суждено было быть вместе, и друг без друга не суждено было обрести покой и счастье, как ни пытались они уверить себя в обратном, сохранить созданные нелепой случайностью семьи.

Мотив 4.
Я очень обрадовался, когда наш дом снова стал полон. Не могу понять, почему жена называла его подвалом. Сколько бы хлопот не приносили внучата, зато вновь отступили старость и одиночество, неужели она не могла понять этого? Ей хотелось отдохнуть. Но от чего? От жизни? Неужели она не понимала, что сын рано или поздно покинет нас? Нет уж, если они не хотят, чтобы я снова попал в больницу, то они оставят эти споры. Мне никто не мешает.

Мотив 2.
Но порою сердце сжималось от недоброго предчувствия, что все подлежит забвению, что счастье не найдет себе места в нашем доме. О чем он говорил, полный сил и надежд? Об одиночестве! И только я, глупая, не могла понять этого. А мы были единственными людьми, кому он был дорог и нужен, кто мог и должен был понять его.
Как мы не могли вырваться из этого подвала, подновляя его, пытаясь обмануть себя свежестью новых обоев и ярких красок, так и ему, казалось, не порвать порочный круг наследственной тоски.
Ему еще не было и двадцати пяти, но в нем уже чувствовалась та надломленность, которая через несколько лет погасит живой блеск его глаз. И это было нашей виной. Она легла тяжелым бременем нам на плечи. Настанет время - и это бремя станет непосильным для нас. И никто не сможет удержать его тогда от последнего шага.

Мотив 4.
Прошел год, как я вернулся из больницы. Здоров ли? Скорее, устал болеть, а смерть не желала приходить, похоже, ей противен был мой страх... Да и болел ли? Сейчас трудно поверить, что находился на краю пропасти, именуемой безумием. Как мне могло прийти в голову, что кончился срок, отпущенный мне свыше. Не знаю. До сих пор не могу понять, что послужило причиной моего полугодового уединения. Может, усталость от жизни? Может... Жизнь вокруг меня день ото дня становилась все пестрей и разнообразней, жизнь в нашем подвале рушилась. Но я был уверен, что если мы покинем подвал, мы потеряем последнюю опору в этой жизни. Мы избегаем говорить о сыне. Она все прекрасно понимает сама, но в силу своего характера еще пытается сопротивляться разрушению, которое стало нашей судьбой.

Мотив 2.
Порою мне кажется, что все события в жизни сына я пережила прежде, чем они свершились. Его непостоянство, затем уединение. Господи! ну как можно было все оставить?
Становился ли он внимательней к нам с годами? Утвердительный ответ был бы неправдой. А вину за собой он чувствовал только из-за того, что понимал: мысль, что мы заставляем его жить - противоестественна, пусть даже так оно и было на самом деле.
Глупо, знаю. Мы живем из-за того, что живет он. А он... А он?

Мотив 2.
Дядя время от времени навещал ее. Комнату преображал роскошный розовый букет. А он, молча, проходил, садился за стол и замирал на долгие часы, так и не прикоснувшись к чашке с чаем. Потом со вздохом вставал, прощался и уходил в небытие.
И я, дуреха, плакала, слушая ее...

Мотив 1.
Вот и все, - думал я в тишине кладбища. - Никого и ничего. Тем лучше. Тем больней. Больше в этом мире ничего нет. Какие пустые и ничего не значащие, и ни к чему не обязывающие слова.
Накрапывал дождь. По обочинам тротуаров метались бестолковые листья, так откровенно рассказывающие историю нашего рода. Влажный асфальт играл бликами неоновых ламп. Город был полон жизни. Я абсолютно чужой в этом городе. Я в сотый раз хоронил самое дорогое в своей жизни и в сотый раз удивлялся своей бесчувственности и отрешенности.
9/11.03.86