Уравнение с остепененными неизвестными

Шапочное знакомство с одним преподавателем, никудышным, надо сказать, преподавателем, навело меня на тему, которая никогда интереса не вызывала. Ему было лет сорок, может, немногим более. Высокий рост, приятные черты лица, неторопливая ровная речь, - вы согласитесь - недурной набор качеств. Ко всему прочему, это был порядочный человек, надеюсь, таким он и остался, как бы ни противоречил этому тот факт, что несколько лет тому назад он оставил место в вузе, развелся с женой и покинул наш город. О дальнейшей его судьбе, к сожалению, ничего сообщить не могу. Но он оставил мне свой блокнот с записями (исход превзошел мои ожидания, тем более, что в исповедники никому никогда не напрашивался), предоставив мне право распорядиться этим сокровищем по своему усмотрению... И не ошибся, если полагал, что многое из того, что я прочитал в том самом блокноте, не оставит меня равнодушным. И последнее обстоятельство, на которое не могу не обратить ваше внимание, собственно, это обстоятельство и послужило в конечном итоге поводом сесть за машинку. Ни мой жалкий жизненный опыт, ни мой зеленый интеллект, привыкший к решению задач с одним неизвестным - самим собой, понятно, не позволяли разобраться в этом явлении. В скором времени я отбросил всяческие попытки что-либо понять самостоятельно, просто добросовестно выписал один из наиболее интересных рассказов (не знаю, как иначе можно назвать его записи), поместив его, как положено, в кавычки.
(Никаких изменений в текст оригинала я не вносил)
“По комнате был разлит мягкий свет. Смешно признаться - я и минуты не мог оставаться в темноте - мне становилось страшно.
По коридору, шаркая шлепанцами (совсем негромко, как кажется ей), прошла на кухню жена. - Это то, что осталось от ее легкой походки и мягкого характера (как казалось мне), - усмехнулся я про себя. Нет, она по-своему внимательна ко мне: гремит посудой, будет готовить ужин, не дает остаться с самим собой. Звуки - они ведь живые. Но они боятся моей болезни и стараются скрыться от нее в темных углах, забиваются под мебель, прячутся в складках моего одеяла. Квартира замирает, а я просто перестаю существовать.
Сын придет в двенадцатом. Она дождется его и на кухне в течение двадцати минуты (пяти, как кажется ей) будет читать ему наставления (конечно, в полголоса).
Я уже не помню, когда именно и почему мы перебрались с ней в разные комнаты. Иногда желание соединяло нас, но в этих мгновениях было больше постыдного, нежели естественного. Я ничего не мог с собой поделать, ну не мог я избавиться от чувства брезгливости, с ужасом обнаруживая жировые отложения на некогда столь желанном теле, оно приобретало то, что называется дряблостью. Природа усмехалась, желание столь противоречило телу, которое желало, желание больше напоминало похоть, в этом виделось какое-то бесстыдство. Я не мог иначе объяснить свое чувство брезгливости, мне становилось стыдно за наши соития, и я не мог осуждать себя, когда у меня появлялись молодые женщины. Я никогда не думал, что с годами “чувство долга” и “верность” обретут иное содержание.
Я уже не помню, когда сын перестал откровенно говорить со мной, просто избегать. Спасибо жене, что она постоянно напоминает мне о существовании родного отпрыска: ты совсем перестал заниматься мальчиком. Да, мальчиком, который на голову выше отца. Я ничего не пытаюсь объяснить, а все смакую просмотр занятной ленты:
Дача. Прекрасный солнечный день. Отдыхаю, грея на солнце свои старые кости. Чувствую, что на меня упала чья-то тень. Это мое дитятко заслонило своим могучим корпусом солнышко.
- Отец!
- Да.
- Ты на себя брал ответственность за этот мой шаг, будь добр сам расхлебывать эту кашу...
И лента обрывается. Нет, кажется, он еще ничего не натворил из того, что творит со мной мое воображение. Но я живу ожиданием того часа, когда он обратится к самодеятельности. Видит бог, я хотел бы помочь ему... потому что я хочу наконец покоя, я хочу остаться один, я боюсь, что могу быть “опозорен” им. Отвратительно, что этот малодушный страх все больше напоминает о себе...
А их классный руководитель! Чудовище о двух ногах, ходячий талмуд надуманных педагогических истин. О черт, опять подымается температура. Не удивлюсь, если окажется, что муж ее - вояка, честно и тупо отслуживший положенный ему срок замполита. Можно подумать, что ее действительно заботит будущее нашего сына, отец которого настолько высокомерен, что даже не изображает внимание на своем лице, когда педагог ляпнет очередную глупость, постоянно делает неприличные замечания по ходу родительского собрания, через приходит на субботники, и вообще какого сына может воспитать этот человек. - Ваш сын - очень способный мальчик (не сомневаюсь, что ей безразлично, кому это она говорит), но чересчур, я бы сказала, излишне самонадеян. Вы бы...
Откуда это узколобое самомнение, уверенность в своей правоте, непогрешимости? Ведь эту характеристику она дает мне. Я кожей чувствую, что она не просто презирает меня, она меня ненавидит, я как кость у нее в горле. Единственное чувство, которое она вызывает у меня, - это сочувствие к ребятам, которых она воспитывает.
Я устал жить. Просто устал. Смешно даже. Я по-своему их люблю. Но мне кажется, что я чужой в этом доме. Точно старая мебель, которую некуда приткнуть. Я многое могу сегодня объяснить в поведении отца в последние годы его жизни...
А болезнь пройдет. Завтра я буду методически извлекать из своих мозгов ту чушь, которая мне давно неинтересна. Я знаю, что так надо. Я не знаю, как можно иначе, да и смогу ли я иначе. И вот эта милая юная особа будет слушать меня, раскрыв рот. “Закрой рот, дура! - я уже все сказал!” А в ее конспекте можно будет найти самую “суть”. А вон те, на последней парте, будут спокойно заниматься своими делами - и будут правы. Один бог видит, как они меня бесят! Наконец выйдя из себя, далее я отправлюсь по менее знакомому маршруту: доска - окно. Кто-то будет поспешно прятать посторонние предметы - эти мне нравятся - дают мне основание презирать их, я был таким же. Кто-то не будет - этим я помотаю нервы на экзамене, я заставлю их лебезить передо мной... Но я не подам виду, что заметил некоторое оживление, чтобы кто-нибудь не встал и не произнес: я Вам не верю. Вы сами верите в то, что говорите? Вы действительно считаете, что это кому-нибудь нужно? - А вдруг я растеряюсь и не найду, что ответить, хотя много лет со страхом и непонятной мне самому надеждой жду этих слов, готовлю ответ на них...
Те две минуты после звонка - мое любимое время. Студенты, несмотря на то, что я никого не отпускал, начинают собираться. А я смотрю на тех немногих, кто продолжает меня слушать, я благодарю их глазами, и не задаюсь вопросом, зачем я здесь...
А болезнь пройдет. И завтра я буду методически извлекать из своих мозгов ту чушь, которая мне давно осточертела. Как тот же студент, буду стоять в очереди за колбасой, краснеть от грубости продавщиц, раздраженно просматривать газетный вздор, беспощадно третировать свой слух излияниями жены, с ненавистью смотреть ящик с движущими картинками, которые красноречиво говорят о том, что жизнь по эту сторону экрана остановилась, ненавидеть себя за то, что не могу оторваться от него, думать о той милой девочке - неужели в постели она такая же дура? мне совсем не жалко ее, она подойдет ко мне после лекции и, размалевывая меня своими чистыми глупыми влюбленными глазами, задаст вопрос, который, конечно, не наведет меня на мысль: все, что делаю, все - в помойную яму.
Я курить я так и не бросил, хотя сердце действительно пошаливало. Просто нездоровый оптимизм курилок - слишком большая нагрузка для моих натруженных мозгов. Все что-то требуют от меня. Но позвольте! я никому ничем не обязан. Что умницы, что идиоты, одинаково занимаются выискиванием неудобоваримых вопросов, к моим ответам на которые они внимательны не более, чем ко всему тому, что находится за пределами их личных интересов. Первым я не могу показать, что сам ничего не знаю. Вторым хочу показать, что знаю все. Первым я уже не нужен, и завтра они поймут это. Вторые садятся на шею, догадываясь, что я не состоянии сбросить их. Бог ты мой! как все они меня бесят... Я усмехаюсь, ловя себя на мысли, что не забыл  армейскую матерщину. Черт, что-то сердечко засуетилось, и страшно захотелось курить...
Я даже не знаю, что скажу сыну, если завтра он придет пьяным или приведет женщину. Боюсь, что бы ни сказал, услышу один ответ: отец, я не верю, что ты сам веришь в то, что говоришь.
Все дело в том, что будет прав...
  А болезнь пройдет. Сегодня я чувствую себя легче. И завтра буду методически извлекать из мозгов ту чушь, которая мне давно уже неинтересна, в которую заставляю себя верить. И эта милая юная особа... Черт, я хочу ее. И после этого рассмеяться ей в лицо. Глупость пробуждает садистские наклонности...
Хочется просто сказать:
- Я устал. Я хочу сказать вам, что жизнь...
И я вижу смеющиеся рожи, самодовольные и сытые, они смеются все, смеются мне прямо в глаза. Милое лицо моей девочки искажается гримасой презрения и брезгливости.
Но слава богу, эту лекцию я читаю в болезненном бреду. И слава богу, я никогда не произнесу этих слов, никогда не скажу правды, никогда не увижу эти расползающиеся в дьявольском оскале бесформенные предметы, которые перемещаются, жрут, сношаются...
Нет-нет, я ни о чем не жалею. А что Володя? Тот милый добрый Вовка, всеобщий любимчик, отличавшийся живостью ума, способностью все схватывать налету и со всеми ругаться и никогда не скандалить. Чего он добился? Отказался от хорошего места, дурак. Пописывает в мелкую газетенку. Пьет. Дождался, стервец, что ушла жена. Господи, если бы она тогда осталась со мной, жизнь моя не была бы таким недоразумением. Не могу ни понять, ни простить ей этого выбора...
Он так и остался лежать у заставленного бутылками и грязной посудой стола. Видит бог, каждый поступил бы на моем месте точно также.
- Ты просто проститутка, потому что в отличие от дураков прекрасно понимаешь, что делаешь.
Кретин, у которого мозги насквозь пропитаны водкой. Талант, видите ли, не оправдывает лжи и трусости. Ха! Да у меня и нет никакого таланта и не было. Мне нечем торговать, нечего разменивать. Я ударил от души, резко, так, что он не успел даже заслониться от удара.
А болезнь пройдет...”

Вот и все.
- Как же семья?
- Вздохнет с облегчением. С сыном я говорил. Видно, он считает меня просто пустым человеком. Безнадежно объяснять, что его мать - чужая мне женщина.
- Ты так спокоен?
- Это спокойствие стоило мне полжизни.

Прошло несколько лет. Однажды я встретился с его бывшей женой. Сын порадовал ее невесткой и внучкой. Помню, что-то в лице ее - то ли некоторая растерянность, то ли увеличившийся слой косметики - так подействовало на меня, что я не решился задать вопрос о ее бывшем супруге, и слушал, как она рассказывает о своем новом семейном счастье. Мне просто показалось, что это совсем не та женщина, которую я знал, которой когда-то в чем-то сочувствовал, и не надо задавать глупых вопросов, и ничего, собственно, объяснять тоже не надо.
12.1986/02.1987