Музыка, которой больше никогда не будет

О чем я пишу? Нет, никто не увидит меня таким... Несколько дней я не выхожу из дома, не в силах кого-либо видеть. Окна зашторены. Патологический страх перед дневным светом. Я подхожу к зеркалу, вглядываюсь в свое осунувшееся почерневшее лицо, молчаливо вопрошаю эти печальные ввалившиеся глаза. О чем вы? Чем вам помочь? - Молчи, заклинаю тебя, ни слова! Я просто схожу с ума. Этого не объяснить. Ни слова! Прошу тебя, молчи...
- Не верю, не может быть... С ним о чем-то говорили, накачивая лекарствами, а я наблюдал, остолбенев, не в силах поверить в его безумие. А когда он забывался тревожным сном, я тихо плакал над ним... Или над собой... Страх... Нет, это невозможно.
Ко мне приходят друзья. Они о чем-то говорят. Они очень внимательны ко мне. Очень трогательно наблюдать за тем, как неловко они подыскивают темы для разговора. Чувство вины - это для собственного утешения. Это может случиться с каждым. Понятно, что я абсолютно нормальный. Мне просто скучно. Не так. Приятно сидеть на солнышке и ни о чем не думать. Приятно знать, что тебя позовут к обеду, на прием к врачу. Мне уютно в мире, где не нужно принимать решений.
Я убил Эсмеральду. Не гнусность порока, ставшего олицетворением ее божественной красоты, а тяжесть преступления, которое необходимо было совершить, - вот что угнетает меня. Господи, что они сделали с ее лицом и ее телом! Что она сделала с собой. Она не узнала меня. Сколько у нее было влюбленных  мальчиков, похожих на меня, не способных понять ее жажду самоуничтожения, тайну ее отчаянья, когда Господь наделил ее всем, о чем может мечтать женщина, пытающихся спасти ее от нее самой, тем самым рано или поздно вызывающих у нее чувство презрения. Мне по-прежнему хочется верить, что она любила меня... Как долго я добивался ее, чтобы наконец услышать страшное признание. Как я мог отомстить ей, наивный? Не я ли сам был причиной своего чувства к ней? Доступная столь многим, эта женщина была недоступна моему чувству! Гордость и требовательность безумия - уже тогда за наркотики она могла отдаться кому угодно. Я был бессилен. Я не мог любить ее! Ненавидел же в ней не её слабость, но свое бессилие, свое уязвленное честолюбие. В любом случае я бы не смог ей ничего простить. Она готова была к аду на том свете. Я же хотел предложить его на этом.
Не болезнь послужила последним ударом, а чувство, возродившее надежды, которым не суждено было сбыться... Теперь этот ад я носил в своей душе, потому что понял, что не мог жить, не думая о ней. Я все простил, ничего не простив.
Обнаженная, она, потупив голову, сидела на кровати, прислонившись к стене, подтянув колени к подбородку... Я стал судорожно расстёгивать ремень. Я хлестал это столь желанное тело до изнеможения. Она не кричала - я ждал только крика, но она лишь сдавленно стонала - и только за это я готов был убить ее. Я никогда ни к кому не испытывал такой бессильной ненависти. А придя домой, я упал на кровать и разрыдался.
О чем я думал - как вы полагаете? - когда сжимал выпрыгивавший из рук раскаленный автомат, направленный в улей горного кишлака, где смешались в единую пыльную массу плач детей, вой женщин, ругань, стрельба, буханье, вонь, гарь, пыльный комок в горле, собственное дыхание, собственное безумие... и образ Эсмеральды? Я думал о музыке, которой больше никогда не будет.
1988.