Онфим и Аглая

 Седмицы истекли, а бортниче Онфим во лесе темнем пребываше, мед собирая. Сего лета меду изобильно есть, и в помощь себе он поя жену Аглаю.

Люба ему бяше жёнушка. Люба, да зело трепетна.

Зрел Онфим завсегда с любовью на супругу свою. Любо ему бяше гляжу за нею. Во всем умела она. Вельми часто вопрошал себя Онфим: «Почто мне таково счастье ниспослано?» А егда глаголаше сие Аглая, она лишь усмехалась, такожде с любовью зря на него.

Рекоша пред князя о красе Аглаиной. И приде в село тиун княжий, муж боярин, горд зело, в парчу злату облачен, с печатми на перстех. Узрев же Аглаю у криницы, воду черпающую, яко парализован бысть, дивной добротой поражённый.

Что еси, девице? – вопроси тиун княжий. И та рече, очи долу опущши: – Аз есмь Аглая, жена бортника Онфима. И не рече тиун, яко ворон чёрен умчася.

Полетеша дни седмицы студеные. Лютым вихрем кружил тиун окрест хоромины бортничей. Зверем лютым бродил, яко неприкаянный. Остерегался муж. Онфим печален был, о том заботу имел. А Аглая лишь улыбалася, на суженого своего с любовию зря.

И паки дни миноваша, седмицы и месяцы промчашася. Се же, осень у врат.

На Рождество Пресвятыя Богородицы поспеши Онфим на торжище. Во первый раз не поя с собою Аглаю, яко тяжка бяше и недужна.

Неспокойно бяше Онфиму. Лихие вести одолеша. Предчувствие злое полони сердце его, испив до дна, яко мед распроданный до зерна. Яко вихрь примчал Анфим, чуя лихо издалеча.
Яко сокол свирепый леташе Онфим по дому пусту. Злобным врагом вопияше, зовя; любимую жену Аглаю: «Где еси, Аглае? Отзовися!». Ответа же не бысть, токмо ветер под жилищем пустым. Да эхо глухое, слово его повторившее.

Онфим кинулся к соседям своим. Никто же зряч не бысть. Токмо Болеслава, отроковица пяти лет, крестом оградясь, поведала, яко видела, како в хоромину Анфимову тиун стучал. Съ нимъ бяше 6 отроковъ посадскых.

Хрипел тяжко Онфим, задыхаяся, и помчася къ хороминам тіунским.

Секира в руце, а в сердце – упование. Жива Аглая! Жива;

Сильно бил Онфим врата узорчатыя тиуновы, Аглаю кликал. На стук выскочили гридень Еропка со трьми холопами. Въ рукахъ же у нихъ бяша сабли и плети.

Где, аки тать, Аглая? Паки возопи Онфим, хрипяще. Иеропка, усмехаясь, вмиг рече: «Нема тута твоей Аглаи. Домой шествуй!» Не ведаю, что творити, Онфим отвратися и пойде восвояси. Но внезапу глас родный, знаемый, окрест всё расторг. Онфиме! Аглая! Смутися бортник. Смутися и к брани уготовися.

Аки лют зверь Онфим налете, на врата тиунские бердышом разнёс в клочья.

Посек яко два холопа тиуновых, Олега и Бориса. Храбро зело бился Анфим.

Злобно бился Онфим, яко кречет вольный. Мнози холопи тиуна полегли на земли, аки пламя бесовское. Из подклети прилетела стрела легкогубая, и паде Онфим, поражённый. Захрипел он, землю обняв. И близко совсем Аглая заголосила, смерть любезного почуяв.

Зело много лет оттоле минуло.

На месте двора Онфимова берёзы возросли, шумятъ ветромъ — повесть древнюю безъ словъ глаголютъ.