По мотивам...

1.
          Нечто очень похожее на излагаемое я уже, кажется, где-то читал. Читателя, думаю, посетит то же чувство. Кроме сказанного, в любой книге вы обнаружите и более существенное - недосказанное. Уверяю вас, что в этой недосказанности вы и живете и ищите себя. Вы примеряете на себя историю, характер, внешность героя и чувствуете, что где-то жмет, что-то стесняет ваши движения, что-то отвлекает и запутывает. Вы перестаете видеть свое отражение, внимание ослабевает, вы выпадаете из повествования. Но видит бог, вряд ли кто-нибудь может с полной уверенностью сказать, читаем ли мы в книгах самих себя или придумываем свою жизнь по прочитанным книгам...
          Итак, я пробую начать: я изредка поднимал на нее свои глаза и ловил ее внимательный заинтересованный взгляд. Это были наскоро состряпанные куклы. Одну из кукол я назвал Я. Глаза, пусть это требует некоторых усилий, можно поднимать, как гири или чемодан, ловить сачком можно бабочек. «Вспорхнут ресницы, расцветут глаза, и взгляд, как бабочка, сорвется на сачок с соцветий». Наш читатель скромен, не каждый назовет это чушью. Автору легче. Посему предпочитаю сегодня поберечь и читателя, хоть изредка. Везде видятся чьи-то руки, о них можно забыть, но лучше удалить совсем. Взгляд - бог с ним, но руки в своем нетерпении вызывающе нескромны - так и норовят залезть под юбку моей героине...
Я пробую иначе: я говорю с самим собой, пытаясь услышать себя ею. Когда я потеряю ее свет, я должен буду замолчать и уйти... Сухо и нудновато, и потом, так все туманно.
          Иначе: ее влажные глаза широко распахнуты, мягкий свет становится плотным, и не встречая сопротивления, вливается в ее открытые интересом и симпатией глаза. Не совсем понятно и, пожалуй, эротично, но мне нравится. И не только это. Мне нравится она. Сейчас она подвластна моей фантазии. Я хочу, чтобы не мною - собою была удивлена она, ища в себе причины преображения мира. Реальный мир лишь кажется реальным и сегодня он уступает нам, теряя свою реальность. Теперь свет, льющийся из полных жизнью и смыслом глаз, преображает потускневший в повседневности мир. И творцом новорожденного мира она видит себя...
          Она взяла сигарету. Я сделал вид, что не заметил ее нетерпеливого движения в сторону спичек. Прикурил сам и потушил спичку. Я хотел услышать ее голос, я хотел, чтобы она перебила меня. Голос выдал ее смущение и неуверенность в себе...
          - Зачем все это? О чем я? - жалкие попытки остановить себя. Пауза, в которой умещаются все мои вопросы и ни одного ответа. Я не выдерживаю, я вновь начинаю о чем-то говорить. Нравился ли я самому себе в эти минуты? Я не знаю. Мне нужно было лишь изредка видеть ее глаза, в которых смешались интерес и смущение. После всего услышанного в любой банальности она начинает различать особые смыслы. В ней не было подавленности, она была открыта... Но зачем? Сейчас я возьму ее руку и поднесу к своим губам. Зачем? Но этот вопрос не останавливает ни меня, ни ее. Этот вопрос сегодня не прозвучит. И все же я буду оправдывать себя, вспоминая, как ярко и вовремя вспыхнул в моем сознании именно этот вопрос. Я ищу ее губы и с ужасом думаю о том, насколько банальным и скучным я становлюсь. Не останавливает и это, а испытываемые чувства действительно далеки от какого-либо страха. Но я сам не верю ни одному своему слову, поэтому не призываю верить в произносимые мною слова другого. Можно лишь прикоснуться к ее губам, выпрямиться, выдать улыбкой сожаление, что пора уходить. Нет, не улыбкой, но в молчании выразить то, что так будет лучше, что необходимо уберечь друг друга от новой банальной истории. Мы чужие, нас не может ничего связывать, кроме этого слепого, темного томления двух тел, ищущих тепла в ночи. Поздно. Молчание так же двусмысленно, как и любое слово. И я не в силах оторваться от ее губ... потому что не хочу. Захочу ли я вновь увидеть ее? Пока она не открылась, я могу придумать ей любую историю, любые мысли и чувства, избегая повторений. Пока мы в плену тайны, мы послушны воле своих фантазий...
И теперь ко всему придуманному я могу придумать и то, что она хочет меня видеть, когда хочу этого я. Я могу придумать и то, что она увлечена другим. Или увлеклась другим, пока я не хочу ее видеть. Наконец я придумаю, что был несправедлив к ней, чтобы начать оправдывать себя. Или что она разочарована во мне - каким в таком случае должен быть я? Я комбинирую различные варианты и начинаю скучать, и тогда мне хочется заглянуть в ее душу. Безнадежно. Мир, вспыхнувший под впечатлением пережитого в этот вечер, не дает пробиться к истокам ее души и припасть к ее боли. Она до встречи и после - два разных человека. Для меня ли, для нас, на самом деле - имеет ли это значение? Я отвожу взгляд, испуганный, подозрением уткнуться носом в зеркало. Я хочу непредсказуемости...
          Утро не столь бесцеремонно, как принято полагать, оно не вторгается в иллюзорную гармонию и не разрушает ритма переживаний, лишь приглушает, смягчает его. Разглядывая озабоченные лица прохожих, я вижу себя нелепым. Озабоченность, стягивающая кожу у глаз и рта, оттеняет серость этих скучных лиц. Какой-то маскарад и ни одного лица, открытого улыбкой утру и солнцу. Я никуда не спешу. Я знаю об этом. И воскрешаю в памяти вопросы: что произошло и чего ждать. Мне приятно думать о ней. Но что завтра? Крючок вопросительного знака я цепляю за ворот спешащего мимо прохожего, и мои губы растягиваются в глупейшей улыбке. Но присядем, пока я чувствую, что вопросы невинны и ни к чему не обязывают. Что дальше? Приходит вечер, и я удивляюсь своему страстному желанию увидеть ее. Нужно позвонить. Не хочу. Боюсь выдать свое желание. Я звоню. Предположение, что мой голос будет спокойным, поглощается волнением. Старая ненависть к телефонным разговорам. Я неуклюже леплю слова. Спасает ее доброжелательный и спокойный ответ. Но я успокаиваюсь лишь тогда, когда мои ладони касаются ее лица, губы благодарно касаются ее губ...
         Но вдруг выясняется, что в трубке телефона звучал слишком спокойный и чужой голос. Она что-то ждет. Теперь любое слово против нас. И я молчу. Молчит телефон. Я обо всем знаю, поэтому не хочу звонить. Она тоже все знает: если он позвонит - хорошо, если не позвонит - тоже хорошо. Мы такие умные. И еще мы гордимся тем, что не задаем друг другу лишних вопросов. Чтобы в нашу историю не впутывать истории, касающиеся только одного из нас. Но позвонить нужно. И я звоню. Несколько раз набираю пять цифр и нажимаю на рычаг. Наконец решаюсь и удивляюсь спокойствию и отчужденности своего голоса. Она ни в чем не уступает, и я начинаю беситься. Я не могу придумать никакой версии, чтобы избежать встречи сегодня, точнее, все версии мною будут отброшены. Я хочу видеть ее...
 Она никогда не скажет, каким показался ей мой голос. Нас спасает фильм. По дороге в кинотеатр я рассказываю ей то, что рассказывали о фильме друзья. По дороге обратно высказываю свое мнение, за которым нетрудно скрыть скуку... Скуку. Чтобы перестать говорить, необходимо не только остаться одному, нужно нечто большее - сесть за музыкальный инструмент, взять в руки кисти. Окончательно успокаиваюсь, когда сжигаю только что нарисованные картинки...
И все же я думаю о ней. Мне скучно. Или я хочу придумать, что мне скучно. Что же дальше? Наверно, я выгляжу нелепо, так улыбаясь, блаженно улыбаясь. Я докладываю о наличии своего отсутствия. Я знаю, что наивен, и поэтому так цинично и спокойно смотрю в ее глаза. Я не нежен и не холоден. Но предпочитаю не забывать, что кажущаяся нежность и заботливость, ею проявляемая, - следствие чувства вины, испытываемого заскучавшим человеком, которому так безоглядно доверился другой, т.е. я... Мое тело покачивает сладостная истома. Если хочешь, сладкая усталость. Вопрос “что дальше?” кажется мне бессмысленным. Вопрос “зачем?” я без усилий забываю. Мысль приятно зыбка и не нарушает ритма движения вне времени...
Соглашусь и с тем, что все было совсем иначе и до скуки знакомым, вот именно - до скуки. Сколько это будет продолжаться? Мы слишком часто видимся. Нам уже не о чем говорить. Лишь ночи не теряют своей прелести. Лишь в ночи мы еще бережны друг к другу. Я боюсь дневного света. Я боюсь, он выдаст меня, и в моих глазах ты найдешь пустоту и холод. Я перестаю узнавать тебя в дневном свете. Мне нужно немного выпить, чтобы вновь обнаружить в себе желание видеть тебя. Потому ли, что ты доступна? Прошло совсем немного времени, чтобы так устать друг от друга. Она не скажет ни слова. И на мне обязанность сказать, что нам надо расстаться, а в ней уверенность, что это она оставляет меня. Понятно, что я недостаточно умен и интересен для нее. Пожалуй, не так. Что я просто не понимаю этого человека, я просто скучен. И это будет больше соответствовать истине. Ибо с ней мне действительно скучно, ибо с ней я становлюсь скучным. Скажем иначе: мне скучно с самим собой, когда она рядом. Каждую женщину, с которой сталкивала меня судьба, я пытаюсь представить в роли своей жены. Но фантазия захлебывается в однообразных картинах бытовых сцен, обедов, прогулок, вечеринок, разговоров, соитий. Подавленное скукой, измученное этими кошмарами воображение ретируется и спешит придать забвению мысль о подобном исходе. Старое чувство обязанности перед соблазненным тобой человеком заставляет искать себе оправданий, ни одно из которых, в конечном счете, удовлетворить не может. Пусть соблазнен ты, пусть, наконец, виноваты оба, т.е. виноватых нет.  Легче и веселей не станет. Скука та же. Признаюсь, мне плевать на все эти детали. Я просто не хочу видеть ее - и все...
- Я жду ребенка.
- Ну и что?
Она молчит. Мне страшно. Я ненавижу ее. Она молчит.
- Еще не поздно... - когда пауза стала затягиваться. Но мне нужно успокоиться. Мне хотелось придушить ее.
- Я ничего не требую от тебя. Но мне страшно. Не уходи. - Голос срывается, но она сдерживается. Мне жалко ее? Мне противен сам ее вид!..
- Ты хотела ребенка? При чем тут я?
- Да-да. Я понимаю... Но я... я люблю тебя.
- Дура! А я тебя ненавижу! - я сорвался, даже сам испугался своего крика.
- Я не хотела... Я ничего не прошу у тебя...
- Молчи! Умоляю... или я не знаю, что сделаю.
         Тогда был страх и растерянность, и злоба, и что-то еще... Сегодня? Горечь, вина, что еще? Ничего. Я даже не знаю: сын или дочь, или никого. Раскаиваюсь ли? Нет. Комплекс? Да. Как только отношения грозят серьезностью. Никаких чувств, кроме чувства простоты и удобства при очередной связи. Может, она солгала. Я ничего не знаю и знать не хочу. Когда эти мысли становятся невыносимыми, я ищу забвения в алкоголе или новой связи. И те, кто знает об этой истории, не осуждают меня - ведь я действительно мог придумать ее. Я хочу оставаться в неведении. Лишь иногда я бессилен сопротивляться ужасу, который всасывается в мякоть моих мозгов: когда ребенок вырастет, он разыщет и убьет меня.
         Каким теплым было утро! Я помнил его из той жизни. И мои губы вытягиваются в глупейшей улыбке. Воспоминания не тягостны, и я заключаю из этого, что здоров. Обзываю себя скотиной и громко смеюсь, не обращая внимания на оглядывающихся прохожих. Был собачий холод. В этот вечер мы слушали музыку Баха. Поэтому я не знаю, что побудило меня после продолжительного молчания произнести несвоим голосом: нам надо расстаться. Да, я так и сказал. Наверное. Но выглядело это не столь реально, как было на самом деле. Она не произнесла ни слова. Она жила музыкой, она жила миром, в котором я не находил себе места. Она сочувствовала мне, поэтому презирала...
- У нас будет ребенок.
- Это ты так решила? - прошипел я ей в лицо, едва сдерживая себя, чтобы не ударить по этому смазливому и столь ненавистному сейчас лицу... Я о чем-то говорил, не переставая ходить по комнате, жестикулируя и гримасничая, но слышен был только ее бесцеремонный безудержный смех. Неужели мой испуг был столь явным? Я вел себя, как мальчишка. И боги отвернулись от меня. Я был безумен. Я был уничтожен, ничтожный...
Мы стояли в подъезде ее дома. Стояли и молчали. Она была столь невнимательна к тому, что я говорил ей в этот вечер. Часто переспрашивала, невпопад задавала вопросы. Наконец я замолчал. Был ли хоть раз спокоен в последние дни? Я никак не мог понять ее, вытрясти эту задумчивость. Есть ли у нее кто-нибудь? Какое это имеет значение? Огромное. Я убью ее... Но до сих пор хватало ума не задавать подобных вопросов. Я не мог понять ее, и это раздражало. Раздражала раздраженность, с которой я не мог справиться. Мне казалось до сих пор, что я оставляю женщин, как это и должно быть, но... Мне хотелось обнять ее. Я не решался! Наконец она прервала молчание: мне пора. Взглянув мне в лицо, казалось, пытаясь найти на нем ответ на мучивший ее вопрос. Я попытался обнять ее. Она отстранилась. Вновь подняла глаза:
- Нам надо расстаться...
- Как?
- Просто расстаться.
- У тебя кто-нибудь есть? - выдавил я из себя, тут же догадавшись, что боги вновь отвернулись от меня, лишив рассудка и… вкуса.
- Не задавай глупых вопросов. Нет. Но имеет ли это значение? - она коснулась моей руки: Пока! - и вспорхнула по лестнице.
Сыграла она великолепно. Но все равно, - твержу я себе, - из нее настоящей актрисы не получится. Она уже перестала видеть разницу между жизнью и сценой. Самовлюбленная дура! Какая скука! Она молода и надеется сыграть на сцене и уличную девку и верную супругу. Играть в жизни эти роли, видите ли, скучно!.. Нет никакой возможности отстраниться от роли, становящейся твоей жизнью, маска срастается с лицом, и в своем отражении ты уже не узнаешь его. И тогда начинаешь искать и примерять другие маски и костюмы... Когда я сделал ей предложение, она бесстыдно рассмеялась мне в лицо. “Я - жена?! Несчастный, ты проклянешь все на свете. Я же шлюха, ты сам мне намекал об этом, что легла в постель с первым встречным, которым случайно оказался ты”. Красиво. Для шлюхи я слишком жалок и скучен. Я действительно лишь первый и случайный встречный. Какое несчастное существо - женщина, наделенная талантом и умом!
         Как бы то ни было, мы расстались. И уходя утром от женщины, не имеющей никакого отношения к театру, я вспоминаю другую, но тоже не имеющую никакого отношения к театру... И мне становится скучно, потому что вымыслы часто ничем не отличаются от реальности. Пользуясь добрым советом, я пробую придумать новую историю, в которой смогу избежать каких бы то ни было историй вообще.
1988