Вариант минус

Сегодня утром я проснулся не в своей постели. Если этот каменный топчан вообще можно назвать этим мягким словом.
«Упс» - первое, что сформулировалось в моей голове, ибо я не позволял себе этого уже добрых лет тридцать.
«Может, я хотя бы умер?» - пронеслось следом. Тогда больше ничего не надо придумывать ни жене, ни родителям…
Но окружающий запах не соответствовал ни моим представлениям о рае, ни, тем более, об аде. Пахло кислой капустой.
Я открыл глаза - и сразу же пожалел об этом: открывшаяся мне действительность полностью соответствовала запаху.
Каталажка.
Соседи.
Решётка.
Я с трудом сел, постанывая от боли во всех затёкших членах.
Кстати, о боли. На предплечье красовалась свежая татуировка: «Лучшему деду 2007».
Я попытался вспомнить, есть ли у меня в принципе внуки. Или это я так удачно демобилизовался.
Память вежливо уклонилась от ответа.
В камере нас оказалось четверо: толстяк, храпевший на дальней койке, бородач, который, как и я, уже сидел, озираясь по сторонам, и симпатичный юноша лет двадцати, в полуголом виде выполнявший какой-то комплекс упражнений - то ли из тай-чи, то ли из камасутры.
По ту сторону решётки буквой «Г» неуютно располагался коридор, упиравшийся одной стороной в железную дверь, а другой - в деревянную.
Бородач поймал мой взгляд и кивнул - так, как кивают люди, которые уже что-то поняли, но объяснять не спешат.
- Первый раз? - спросил он негромко.
Я хотел уточнить, что именно он имеет в виду, но вовремя остановился. Вопросы такого типа редко бывают однозначными.
- Похоже на то, - сказал я.
Юноша тем временем сменил упражнение. Теперь он стоял на одной ноге, вторую обвив вокруг первой так, что конструкция выглядела временной и хрупкой, как перемирие. Руки он держал перед собой, будто собирался кого-то обнять, но передумал на полпути.
- Дышите ровно, - сказал он, не открывая глаз. - Это важно.
Он открыл правый глаз. Посмотрел на меня. Закрыл обратно.
- Хотя… В вашем случае… Пока не важно, - сказал он.
Толстяк на дальней койке выдал храп на фортиссимо и перевернулся. Койка под ним скрипнула так, будто ей сообщили пренеприятное известие.
Я снова посмотрел на татуировку и вновь попытался сыграть с памятью в гляделки: что же там у меня было в 2007?
- У тебя есть? - спросил бородач, кивнув на мою руку.
- Да, - сказал я. - Но я не уверен, что это мое.
Он усмехнулся и закатал рукав.
У него на предплечье было почти то же самое. Только год другой.
«Лучшему деду 1998», - прочитал я.
Мы немного помолчали.
- Коллективное награждение, - сказал я.
- Похоже на то, - повторил за мной он с моей же интонацией. - Только никто не объяснил, за что именно.
Я перевёл взгляд на юношу.
- А у тебя?
Он открыл оба глаза. Посмотрел на нас уже без всякой йоги.
- У меня нет, - сказал он. - Я ещё не дошёл.
- Куда? - спросил я.
Он чуть улыбнулся. Не весело, но и не мрачно - как человек, который видел ответ, но не уверен, что его стоит произносить вслух.
- Туда, Эммануэль. Туда. До выбора.
В этот момент в коридоре что-то щёлкнуло. Потом хрумкнуло. Как будто дверь открыли не с той стороны, где она должна была открываться. Мы все трое одновременно повернули головы. Даже толстяк перестал храпеть. И это, пожалуй, было самым странным из всего.
Деревянная дверь в конце коридора собралась комком под потолком, а за ней оказалась точно такая же камера.
Да не просто такая же - совсем такая же. Те же топчаны. Та же решётка. Те же четверо.
Только стояли они не так.
И смотрели не сюда.
А в свою дверь. Которая сейчас должна была открыться.
Дверь за их спинами щёлкнула.
Я моргнул.
Картинка не исчезла.
- Не смотри долго, - сказал бородач тихо. - Залипнешь.
- Это что… - начал я.
- Это «до», - сказал он. - Или «после». Тут как повезёт с порядком.
Юноша перестал дышать. В буквальном смысле. Грудь остановилась.
- Сейчас совпадёт, - сказал он.
- Что совпадёт? - спросил я.
Он не ответил. И в этот момент те, из другой камеры, повернули головы. И посмотрели прямо на нас. Я узнал себя сразу. Тот «я» тоже открыл рот. И я почувствовал, как у меня во рту рождается слово. То же самое. Одно и то же. Оно было уже почти произнесено - там и здесь.
- Не надо, - сказал бородач.
Поздно. Мы сказали его одновременно. И звук получился один. Не два. Один на обе камеры. Дверь захлопнулась. Резко. Ни туда, ни сюда. Куда-то поперёк. Толстяк снова завалился на койку и захрапел. Сразу. Без перехода. Я стоял и пытался вспомнить, что именно я сказал. Не получилось. Память, по традиции, подвела.
- Минус один, - сказал бородач.
- Что минус? - спросил я.
Он посмотрел на меня.
- Вариант.
И только тут я заметил, что в камере нас стало трое. Интересно, подумал я, а который я сейчас «я»: тот или этот? Я медленно опустил взгляд на свое предплечье. Сердце толкнуло в ребра - глухо и тяжело. На коже всё еще синела татуировка. Тот же шрифт, та же нелепая надпись. Но вместо семерки в конце теперь скалилась единица, а за ней - еще одна семерка. «Лучшему Деду 2017». Десять лет испарились в тот момент, когда захлопнулась дверь. Или, наоборот, они только что навалились на меня всей тяжестью, хотя я не успел сделать даже вдоха.
Я машинально облизал палец и попытался стереть единицу с моей руки, как будто это могло что-то исправить. Не стерлась. Если бы это было так просто… Зато в коридоре щёлкнул замок. Я обернулся: вторая - железная - дверь была открыта, хотя никто из нас её не тронул. А она - открыта. На ладонь. Этого хватало, чтобы понять: там не пусто.
- Не ходи, — сказал бородач.
- А что, сидеть и ждать, пока меня перепишут? - ответил я. - А ты сам уже ходил туда? Или вообще кто-нибудь туда ходил? Почему «не ходи»???
Он не ответил. Это было хуже, чем если бы спорил, объяснял, доказывал. Я просто подошёл к двери и толкнул её. Она поддалась без малейшего скрипа. За ней был короткий коридор. И в конце - комната. Без решёток. Без топчанов. Стол. Стул. Лампа. И человек. Он сидел ко мне спиной и что-то писал. Я сделал шаг внутрь. Он сказал, не оборачиваясь:
- Опоздал.
Голос был мой. Не «похож на мой». Не “как будто”. Просто мой. Я замер.
- Заходи, садись, гостем будешь, - сказал он. - Раз уж пришёл.
Я подошёл. На столе лежала открытая тетрадь, заполненная каллиграфическим почерком на весь разворот. Это написал я сам. Я это понял сразу - по смыслу, ритму, по тому, как фразы ломались. И внизу страницы было написано: «Лучшему деду 2017». Я перевёл взгляд на его руку. Та же татуировка. Те же цифры.
- Это ты писал? — спросил я.
- Уже нет, — сказал он.
- А кто теперь?
Он чуть повернул голову. Не до конца.
- Какая разница?
Я почувствовал, как что-то неприятное начинает складываться в уравнение с тремя неизвестными
- И что я должен написать?
Он постучал пальцем по странице.
- Следующее предложение.
- Какое “следующее”?
Он наконец соизволил повернуться полностью. Лицо - моё. Только спокойнее. Как у человека, который уже перестал пытаться выбраться.
- Следующее исчезновение, — сказал он.
Я молчал.
- Ты думаешь, один из вас пропал просто так? — спросил он.
Я сделал шаг назад.
- Нет.
- Тогда не тяни, — сказал он. — Пока ты не написал, не решено, кто именно.
Я посмотрел на ручку. Потом на него. Потом на тетрадь.
- А если я не буду писать?
Он улыбнулся. Устало.
- Тогда писать будут про тебя.
Сзади, в камере, раздался глухой звук. Как будто кто-то сделал глубокий вдох. Я резко обернулся. Бородач стоял у решётки и смотрел прямо на меня, скрестив руки на груди.
- Быстро! - неожиданно крикнул он. - Пока не началось!
Я снова посмотрел на тетрадь. Рука сама потянулась к ручке.
- Кого? - спросил я.
- Не важно, - сказал тот, за столом. - Важно, что ты выберешь первым.
И тут я понял: если я напишу - я останусь. Если не напишу - останусь не я.
Ручка оказалась тяжелее, чем выглядела.
Я взял её, подержал секунду над бумагой. Строка внизу притягивала. Там уже было начало фразы. Моим почерком.
«В камере…»
- Не тормози, - сказал тот, за столом - Сникерсни!
Я не стал оборачиваться. Ручка коснулась бумаги, и я дописал:
«…в камере стало двое.»
Чернила легли сразу. Без колебаний.
Секунда.
Ничего.
Потом из-за спины донёсся звук. Короткий. Сухой.
Я обернулся.
В камере по-прежнему было трое.
Толстяк спал.
Бородач стоял у решётки и качал головой.
Я замер.
- Не сходится, — сказал я.
- Сходится, — спокойно ответил тот, за столом.
Я перевёл взгляд обратно на тетрадь.
«В камере стало двое.»
Я снова посмотрел в камеру. Трое.
- Кто-то считать разучился? — спросил я.
Он не ответил. Я сделал шаг к двери, ближе к решётке. И только тогда услышал тишину. Толстяк больше не храпел. Вообще. И грудь у него не двигалась. Я смотрел на него ещё пару секунд, как будто это могло что-то изменить.
- Он… — начал я.
- Его нет, — сказал тот, за столом. - Просто ещё лежит.
Я медленно выдохнул. Снова посмотрел на бородача. Он смотрел на меня. И теперь не кивал. Просто ждал.
- Двое, — тихо сказал я.
- Двое, — подтвердил тот.
Неожиданно толстяк, вернее, то, что от него осталось, поднялся с кровати, повернулся ко мне, помахал рукой и исчез. Без звука. Без паузы. Как если бы его просто вычеркнули из кадра. В камере остался один человек. Он медленно повернул голову в сторону пустого места, где только что стоял толстяк. Потом снова посмотрел на меня.
- Быстро учишься, — сказал он.
Я сглотнул.
- Это не я, — сказал я.
- Конечно, - кивнул он. - Ты просто написал. Так проще.
Я опустил взгляд на тетрадь и вздрогнул от того, что надпись поменялась: «В камере было двое...» И под ней уже начала проявляться новая, написанная тоже моим почерком: «а остался один.» Ручка всё ещё была у меня в руке. Я медленно поднял глаза.
- Я этого не писал, — сказал я.
- А вот и да, — ответил тот, за столом.
Я резко обернулся к нему. Он сидел спокойно. Смотрел на меня, как на человека, который только что, пробежав марафон и догнав собственную мысль, теперь не знает, что с ней делать.
- Ты просто не всегда первый, - добавил он.
Из камеры донёсся тихий звук. Я повернулся. Бородач стоял у решётки. Но теперь он смотрел не на меня, а на свою руку. Медленно поднял её. Закатал рукав. Я не видел, что там написано, но он явно был удивлен и впервые за всё время выглядел… неуверенно.
- Не тяни, — сказал тот, за столом.
Я посмотрел на ручку. Потом на строчку: «Остался один.»
И вдруг понял простую вещь: если я сейчас ничего не сделаю - это всё равно случится. Просто без моего участия. И, возможно, со мной.