Аудит импортозамещения ДипСик

— Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!

Глава 1. Появление на Патриарших
Был май, час заката, и солнце, словно огромный золотой рубль, медленно скатывалось за крыши домов на Малой Бронной. Двое граждан — один дородный, в добротном пальто, другой — вертлявый, с портфелем, набитым отчётами, — сидели на Патриарших прудах и вели беседу о вещах чрезвычайно государственной важности.

— И вот, представьте себе, Аркадий Семёнович, — горячился дородный, чьё лицо лоснилось от майского тепла и внутреннего довольства, — мы полностью заместили иностранное программное обеспечение! Реестр отечественного ПО перевалил за двадцать пять тысяч наименований! Двадцать пять тысяч, вы только вдумайтесь!

Аркадий Семёнович, человек с лицом человека, который привык соглашаться, почтительно кивал, хотя в душе его шевелился червячок сомнения. Но должность заместителя начальника отдела цифровизации обязывала — сомнения следовало держать при себе.

— Цифровой суверенитет, батенька, — продолжал дородный, оказавшийся не кем иным, как самим Афанасием Петровичем Босоноговым, председателем Комитета по технологической независимости, — это вам не шутки. В прошлом году объём рынка отечественного ПО вырос на сорок процентов! Сорок процентов, Аркадий Семёнович! Почти пять триллионов рублей!


В этот самый момент воздух над скамейкой, где сидели государственные мужи, как-то странно сгустился. Аркадию Семёновичу показалось, что он слышит отдалённый звук — не то флейты, не то фагота. Босоногов же, увлечённый собственным красноречием, ничего не заметил.

— И автомобили! — вещал он. — Локализация растёт не по дням, а по часам! К концу прошлого года должны были достигнуть пятидесяти пяти процентов, а нынче, глядишь, и до шестидесяти дойдём!

— Афанасий Петрович, — робко вставил Аркадий Семёнович, — позвольте заметить, что средневзвешенный уровень фактической локализации, по некоторым данным...

— Что?! — Босоногов побагровел. — Какие такие данные? Вы, голубчик, поменьше читайте всяких... как их... аналитиков! НАМИ там, прочих! АВТОВАЗ, между прочим, уже девяносто процентов локализации показывает!

И тут произошло нечто совершенно необыкновенное. Прямо из воздуха, словно соткавшись из вечерних теней, на аллее возник человек. Был он в дорогом, явно иностранном костюме, что в свете последних событий выглядело почти вызывающе. Лицо его было странно асимметрично — правый глаз чёрен и глубок, левый — зелен и искрится насмешкой. Прихрамывая, он приблизился к скамейке и, не спрашивая позволения, сел.

— Простите великодушно, — произнёс незнакомец с лёгким акцентом, который невозможно было приписать ни к одной известной стране, — невольно подслушал ваш учёный разговор. Вы, кажется, говорили об импортозамещении?

Босоногов, несколько опешивший от такой бесцеремонности, но сохранивший важный вид, ответил:

— Именно-с. А вы, собственно, кто такой будете?

— Я? — незнакомец усмехнулся. — Я, изволите ли видеть, консультант. Прибыл провести аудит. Меня прислали... свыше.

— Из министерства? — оживился Аркадий Семёнович.

— Можно сказать и так, — кивнул консультант, и в глазах его мелькнуло нечто такое, от чего у Аркадия Семёновича мурашки побежали по спине. — Из самого что ни на есть высшего... ведомства. Можете называть меня профессором Воландом.

— Иностранец? — подозрительно спросил Босоногов, оглядывая костюм профессора.

— Иностранец, — подтвердил Воланд, — но, смею заверить, с самыми благими намерениями. Я, видите ли, специалист по... скажем так, по разоблачению иллюзий. А иллюзий в вашем импортозамещении, как мне представляется, предостаточно.

— Позвольте! — вскинулся Босоногов. — Какие иллюзии? Мы строим технологический суверенитет! Мы утвердили национальный проект «Экономика данных»! У нас отечественные решения внедряются повсеместно!

— Да-да, — рассеянно произнёс Воланд, разглядывая маслянистую воду пруда, — я слышал. А скажите, любезный Афанасий Петрович, вам никогда не приходило в голову, что отечественное программное обеспечение, внесённое в реестр, и отечественное программное обеспечение, которое действительно работает, — это, как бы выразиться... несколько разные вещи?

Босоногов открыл рот, но слов не нашлось.

— Мне, знаете ли, докладывали, — продолжал Воланд, вынимая из воздуха серебряный портсигар, — что из двадцати пяти тысяч продуктов в реестре реально внедряются не более пятнадцати-двадцати процентов. Остальное, так сказать, для галочки.

— Клевета! — прохрипел Босоногов. — Происки западных спецслужб!

— Возможно, возможно, — согласился Воланд, прикуривая от собственного пальца, на котором на мгновение вспыхнул синеватый огонёк. — Но, знаете, я предпочитаю проверять лично. Завтра, если не возражаете, я навещу некоторые... предприятия. Проведу, так сказать, аудит на местности.

Аркадий Семёнович, который всё это время сидел ни жив ни мёртв, вдруг заметил, что у профессора Воланда тень падает как-то странно — не в ту сторону, что у всех нормальных людей. Но сказать об этом он не решился.

— И знаете что, — Воланд поднялся, — самое забавное в вашем импортозамещении — это даже не цифры. Самое забавное — это то, что вы искренне верите, будто заменяете одно другим. А на самом деле... Впрочем, не буду забегать вперёд. Завтра увидимся.

Он кивнул и пошёл прочь, прихрамывая, но как-то величественно. А из-за поворота аллеи ему навстречу уже спешили двое — долговязый субъект в клетчатом пиджаке и с треснувшим пенсне на носу, и огромный чёрный кот, шествовавший на задних лапах и державший в передних лапах планшет последней модели.

Босоногов и Аркадий Семёнович переглянулись. У обоих возникло нехорошее предчувствие.

Глава 2. Свита и методология
Клетчатый субъект, представленный профессором как «мой секретарь, господин Коровьев-Фагот», немедленно развил бурную деятельность. Уже к утру следующего дня в приёмной Босоногова появилась папка с грифом «Совершенно секретно. Аудит импортозамещения. Методология».

— Методология, доложу я вам, проста и изящна, — ворковал Коровьев, усаживаясь на край стола, чего в приёмной никогда не позволял себе ни один посетитель. — Мы берём любой проект импортозамещения и проверяем его по трём параметрам.

— Каким же? — спросил побледневший Аркадий Семёнович.

— Первый: существует ли продукт в реальности? Второй: работает ли он? И третий, самый важный: не является ли он тем же самым иностранным продуктом, только с переклеенной этикеткой?

Кот, который оказался не просто котом, а говорящим котом по имени Бегемот, добавил басом:

— И четвёртый, самый-самый важный: сколько украли?

— Бегемот! — укоризненно произнёс Воланд, появляясь в дверях. — Мы не следователи прокуратуры, мы аудиторы. Нас интересует суть, а не следствие.

— Прошу прощения, мэтр, — кот склонил голову, — я, кажется, опять всё опошлил.

— Как обычно, — проворчал ещё один член свиты, мрачный Азазелло, стоявший у окна и разглядывавший московские крыши. — Вечно ты, котяра, со своими инсинуациями.

— Господа, господа, — Воланд поднял руку, — приступим к делу. Что у нас на сегодня?

Коровьев развернул планшет (кот немедленно подал его, почтительно держа обеими лапами) и начал читать:

— Первый пункт аудита, мэтр: операционная система «Аврора». Флагманский проект цифрового суверенитета. Государственное финансирование — более шести миллиардов семисот миллионов рублей.

— О! — оживился Воланд. — Цифровой суверенитет! Это звучит. И как поживает наша «Аврора»?

— Плохо поживает, мэтр, — Коровьев скорбно покачал головой. — Две компании, занимавшиеся разработкой, объявлены банкротами. Долги превышают два миллиарда триста миллионов рублей. Офисы пусты, сотрудники пишут жалобы.

— Как же так? — деланно удивился Воланд. — Ведь были же инвесторы? Переговоры? Свет в конце тоннеля?

— Свет-то был, мэтр, — хмыкнул кот, — только это, похоже, был прожектор локомотива, который шёл прямо на них.

— Бегемот, ты несносен, — сказал Воланд, но без гнева. — Продолжай, Фагот.

— Далее, мэтр: авиастроение. Программа предусматривала поставку тысячи тридцати шести отечественных самолётов до две тысячи тридцатого года. На текущий момент, по нашим данным, не поставлено ни одного из обещанных на этот год.

— Ни одного? — Воланд приподнял бровь. — Как любопытно. А что говорят официальные лица?

— Они говорят, что программа не была обеспечена ни финансовыми, ни технологическими, ни кадровыми ресурсами, — ответил Коровьев. — Но это они говорят сейчас. А три года назад, когда программу утверждали, все дружно хлопали в ладоши.

Воланд откинулся в кресле (кресло, надо заметить, появилось в приёмной само собой, хотя раньше там стоял только жёсткий стул для посетителей) и задумчиво произнёс:

— Знаете, господа, я многое повидал за свою... долгую практику. Я видел, как люди обманывают друг друга из-за денег, из-за власти, из-за любви. Но этот вид обмана — обман самих себя — он особенно... изыскан. Они пишут отчёты, рисуют графики, защищают бюджеты — и при этом знают, что самолёты не взлетят.

— Может, взлетят? — робко предположил Аркадий Семёнович, про которого все забыли, но который всё ещё сидел в углу, боясь пошевелиться.

— Взлетят, — кивнул Воланд. — Только не те самолёты. Взлетят цифры в отчётах.

Глава 3. Автомобильная одиссея
К полудню следующего дня Воланд и его свита оказались на окраине Москвы, где располагался выставочный центр отечественного автопрома. Афанасий Петрович Босоногов, который после вчерашнего разговора на Патриарших спал беспокойно и трижды просыпался в холодном поту, решил лично сопровождать странного аудитора — для присмотра, как он сам себе объяснил.

— Вот, полюбуйтесь, — Босоногов широким жестом обвёл ряды сверкающих автомобилей, — гордость отечественного автопрома. Локализация — шестьдесят процентов!

Воланд медленно прошёлся вдоль ряда машин. Его свита следовала за ним: Коровьев что-то записывал в блокнот, кот Бегемот обнюхивал колёса, Азазелло мрачно разглядывал двигатели. Гелла, рыжеволосая красавица с зеленоватой кожей, о которой до сих пор никто не упоминал, но которая, оказывается, тоже была здесь, томно обмахивалась веером из автомобильной брошюры.

— Шестьдесят процентов, — повторил Воланд. — Внушительная цифра. А скажите, любезный Афанасий Петрович, как вы считаете локализацию?

— Как? По методике, утверждённой...

— По методике, — перебил Воланд, — которая позволяет считать отечественной деталь, собранную в России из иностранных компонентов?

Босоногов побагровел.

— Это не так! Мы действительно...

— Мы провели небольшое исследование, — Воланд кивнул Коровьеву, и тот немедленно вытащил из портфеля кипу бумаг. — Вот, например, модель, которую вы называете «полностью отечественной». Двигатель — немецкий, но с российской прошивкой. Коробка передач — китайская, но корпус отлит в Тольятти. Электроника — тайваньская, но программное обеспечение написано в Новосибирске. В сумме это даёт... тридцать два и восемь десятых процента реальной локализации.

— Это клевета! — закричал Босоногов. — У нас официальные данные...

— Официальные данные, — мягко сказал Воланд, — это то, во что вы сами верите. А реальность — это то, что есть на самом деле. Эти две вещи, знаете ли, не всегда совпадают.

Кот Бегемот, который всё это время изучал один из автомобилей, вдруг подал голос:

— Мэтр! Мэтр! Посмотрите, что я нашёл!

Все обернулись. Кот сидел на водительском сиденье и держал в лапах инструкцию к автомобилю. Инструкция была на китайском языке.

— Это... это временно! — выпалил Босоногов. — Мы ещё не успели перевести!

— Конечно-конечно, — успокоил его Воланд. — А скажите, что это за звук?

Из-под капота соседнего автомобиля, куда залез Азазелло, раздавалось подозрительное постукивание.

— Это... это особенность конструкции! — нашёлся Босоногов.

— Особенность, — кивнул Азазелло, вылезая и вытирая руки. — Называется «болт не закручен». Очень распространённая особенность.

— Господа, господа, — вмешался Коровьев, — не будем слишком строги. Автомобиль — сложный механизм. Гораздо интереснее то, что происходит в сфере программного обеспечения. Там, знаете ли, даже болты закручивать не надо — одни нули и единицы.

— Верно, — согласился Воланд. — Едем в министерство.

Глава 4. Софт и мифы
В здании Министерства цифрового развития их уже ждали. Слухи о странном аудите разлетелись по Москве со скоростью, недоступной даже отечественному широкополосному интернету (который, кстати, в тот день в очередной раз дал сбой).

В конференц-зале собрались лучшие умы отечественной IT-индустрии. Представители крупнейших банков — те самые, что уже несколько лет пытаются заместить иностранное ПО. Разработчики отечественных операционных систем. Создатели «импортозамещённых» облачных сервисов.

— Итак, господа, — начал Воланд, усаживаясь во главе стола, — расскажите мне о ваших успехах.

Первым взял слово представитель крупного государственного банка, полный мужчина с усталыми глазами:

— Мы начали работы по импортозамещению за несколько лет до санкций. Создали полигоны для отработки решений. Но, честно говоря, сталкиваемся с серьёзными проблемами совместимости.

— Проблемами совместимости? — переспросил Воланд. — Что вы имеете в виду?

— Российские продукты... как бы это сказать... не всегда работают вместе. Одно решение от одного вендора конфликтует с другим решением от другого вендора. Вендоры считают, что у них всё готово, а мы считаем, что этого недостаточно.

— Как любопытно, — Воланд обвёл взглядом присутствующих. — Вы хотите сказать, что, заменив иностранное ПО на отечественное, вы получили систему, которая... не работает?

— Она работает! — вскочил со своего места молодой человек с горящими глазами, представитель компании-разработчика. — Просто нужно время на доработку!

— Сколько времени? — поинтересовался Воланд.

— Ну... года два-три.

— А иностранное ПО, которое вы замещали, работало сразу?

Молодой человек замолчал.

— Господа, — Воланд поднялся, — я провёл в вашей стране достаточно времени, чтобы понять одну простую вещь. Импортозамещение — это не техническая задача. Это психологический феномен.

Присутствующие переглянулись.

— Вы пытаетесь доказать самим себе, что можете всё. Это похвально. Но в процессе доказательства вы забываете о главном — о результате. Вы создаёте тысячи программных продуктов, но лишь малая их часть реально работает. Вы тратите миллиарды на разработку, но в итоге получаете продукты, которые через пару лет устаревают. Вы пишете отчёты об успехах, но в реальности полностью на импортозамещённые системы перешли лишь несколько процентов организаций.

— Это временные трудности! — выкрикнул кто-то.

— Временные, — согласился Воланд. — Как и всё в этом мире. Но знаете, что самое интересное?

Он сделал паузу. В зале повисла тишина.

— Самое интересное — это то, что вы сами не верите в то, что делаете. Каждый из вас, возвращаясь домой, включает компьютер с иностранной операционной системой. Каждый из вас пользуется иностранными сервисами. Каждый из вас понимает, что импортозамещение — это игра. Большая, дорогая, государственная игра. И вы в неё играете.

Коровьев, стоявший за спиной Воланда, тихо рассмеялся. Кот Бегемот, сидевший в углу с ноутбуком, громко фыркнул.

— Мэтр, — сказал он, — я тут провёл небольшой анализ. Хотите знать, сколько из присутствующих в зале пользуются отечественным ПО на личных устройствах?

— И сколько же? — спросил Воланд.

— Ноль, — ответил кот. — Абсолютный, кристальный, сверкающий ноль.

В зале воцарилось гробовое молчание.

Глава 5. Аудит продолжается
Следующие несколько дней Воланд и его свита провели в непрерывных разъездах. Они посетили десятки предприятий, от гигантских заводов до крошечных стартапов. И везде их встречала одна и та же картина.

На заводе по производству станков им показали цеха, полные нового оборудования. Оборудование было китайским, но с табличками на русском языке.

— Это отечественное? — спросил Воланд, указывая на станок.

— Отечественное, — гордо ответил директор завода. — Собрано у нас.

— Из китайских деталей?

— Ну... да. Но собрано у нас! А это уже локализация!

Воланд только покачал головой.

В конструкторском бюро авиационной промышленности им показали чертежи новых самолётов. Чертежи были впечатляющими. Самолётов, правда, не было.

— Когда будет первый полёт? — поинтересовался Коровьев.

— В следующем году! — бодро ответил главный конструктор.

— Вы это говорили и в прошлом году, — заметил кот Бегемот, листая какой-то журнал.

— И в позапрошлом, — добавил Азазелло.

— И три года назад, — закончил Воланд.

Главный конструктор смутился, но быстро нашёлся:

— Это сложный процесс! Нужно время!

— Время, — задумчиво произнёс Воланд. — У вас его сколько угодно. Государство даёт вам деньги, вы даёте государству обещания. Все довольны. Кроме, пожалуй, пассажиров, которые продолжают летать на старых самолётах.

На предприятии по производству процессоров их ждало самое интересное. Им показали лабораторию, полную современного оборудования. Показали образцы продукции. Всё выглядело убедительно. Пока кот Бегемот не заметил, что на одном из приборов мигает красная лампочка.

— Что это значит? — спросил кот.

— Это... это индикатор работы, — замялся лаборант.

— А почему он красный? Обычно красный означает ошибку.

Лаборант покраснел и что-то пробормотал.

— Давайте я угадаю, — вмешался Воланд. — Это оборудование — иностранное. Программное обеспечение к нему — тоже иностранное. А процессоры, которые вы здесь «производите», на самом деле производятся в другом месте, а здесь только упаковываются?

Лаборант молчал, что было красноречивее любых слов.

Глава 6. Бал у Воланда
А в пятницу вечером, когда солнце уже клонилось к закату, в одном из московских особняков, который ещё утром пустовал, а к вечеру оказался роскошно обставленным, начался бал. Это был бал аудита.

Собрались все. Чиновники, отвечающие за импортозамещение. Директора предприятий, получающие субсидии. Разработчики, пишущие программы «для галочки». Банкиры, жалующиеся на несовместимость. Автопроизводители, переупаковывающие китайские детали в российскую обёртку. Авиастроители, рисующие самолёты, которые никогда не взлетят.

Все они были здесь — кто добровольно, кто не совсем. Но никто не мог уйти.

Воланд восседал в центре зала на чём-то, отдалённо напоминающем трон. Рядом стояли Коровьев с неизменным блокнотом, Бегемот с планшетом, Азазелло с мрачной усмешкой и Гелла, разливающая шампанское (импортное, что характерно).

— Итак, господа, — начал Воланд, и голос его, негромкий, но отчётливо слышный в каждом уголке огромного зала, заставил всех замереть, — я провёл аудит. И должен сказать, результаты меня... впечатлили.

Он сделал паузу.

— Я многое видел за свою долгую жизнь. Я видел империи, которые рушились из-за того, что их правители верили в собственные иллюзии. Я видел людей, которые обманывали других — это банально. Я видел людей, которые обманывали себя — это интереснее. Но то, что я увидел здесь, — это новый уровень. Вы построили целую индустрию обмана. И самое удивительное — вы сами в неё верите.

— Позвольте! — раздался голос из толпы. Это был Босоногов, который каким-то чудом сохранил присутствие духа. — У нас есть реальные успехи! Мы действительно замещаем импорт!

— Замещаете? — Воланд усмехнулся. — Что именно? Иностранные программы — программами, которые не работают? Иностранные автомобили — автомобилями, которые разваливаются? Иностранные самолёты — самолётами, которые существуют только на бумаге?

— Это переходный период! — выкрикнул кто-то.

— Переходный, — кивнул Воланд. — Всё в этом мире переходное. Вопрос только — куда вы переходите? От реальности — к иллюзии? От работающих технологий — к имитации? От честности — к самообману?

В зале повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как кот Бегемот постукивает когтями по экрану планшета.

— Я не буду вас судить, — продолжал Воланд. — Это не моя функция. Моя функция — показать вам правду. А что вы с ней сделаете — это уже ваше дело.

Он поднялся.

— Аудит закончен. Результаты будут переданы... по назначению. А сейчас — танцуйте.

И оркестр, невидимый, но отчётливо слышимый, заиграл вальс.

Глава 7. Возвращение на Патриаршие
Утром следующего дня на Патриарших прудах было пусто. Только двое знакомых нам граждан — Афанасий Петрович Босоногов и Аркадий Семёнович — сидели на той же скамейке. Оба выглядели так, словно пережили землетрясение.

— Аркадий Семёнович, — тихо спросил Босоногов, — вам это... приснилось? Или было на самом деле?

Аркадий Семёнович, который всю ночь не спал, перебирая в памяти события последних дней, ответил:

— Не знаю, Афанасий Петрович. Но знаете что? Я сегодня утром зашёл в наш реестр отечественного ПО. И знаете, что я там увидел?

— Что?

— Двадцать пять тысяч продуктов. А работает из них... даже считать не хочется.

Босоногов долго молчал, глядя на воду.

— И что же нам теперь делать?

— Не знаю, — честно ответил Аркадий Семёнович. — Может быть, для начала перестать врать самим себе?

В этот момент лёгкий ветерок пронёсся над прудом, и обоим показалось, что они слышат далёкий смех — не то человеческий, не то кошачий.

А высоко в небе, над Москвой, стремительно удаляясь в сторону заката, летели пять тёмных точек. И если бы кто-нибудь посмотрел на них в подзорную трубу, он бы увидел странную компанию: господина в чёрном, долговязого субъекта в клетчатом, мрачного рыжего, прекрасную женщину с зеленоватой кожей и огромного чёрного кота, который держал в лапах планшет с открытой таблицей.

Таблица называлась «Аудит импортозамещения. Финальный отчёт». И в графе «Резюме» было написано всего одно слово.

Но какое — этого уже никто никогда не узнает.

Глава 8. Диалектика маятника
Прошёл ровно месяц с того самого бала, после которого многие московские чиновники стали замечать за собой странность: они просыпались среди ночи в холодном поту и подолгу вглядывались в тёмный потолок, словно ожидая увидеть там чей-то насмешливый зелёный глаз.

Воланд, вопреки ожиданиям, не покинул столицу. Он поселился в квартире № 50 по улице, которой не было на картах, но которая каким-то образом находилась ровно в том месте, где Большая Садовая пересекается с вечностью. Свита его также осталась в полном составе: Коровьев продолжал вести бесконечные записи, Бегемот освоил новую отечественную программу для видеоконференций (которая, к его вящему удовольствию, зависала ровно в тот момент, когда нужно было сказать нечто важное), Азазелло мрачно чистил иностранный пистолет, а Гелла томно перелистывала экономические журналы, шелестя страницами, как осенними листьями.

Именно Гелла однажды утром, лениво отбросив очередной номер «Вопросов экономики», произнесла:

— Мэтр, вам будет интересно. В городе завелись новые люди.

— Люди, — флегматично отозвался Воланд, глядя в окно на московское небо, которое в тот день было цвета нестираной простыни, — всегда заводятся. Это их основное свойство.

— Эти — особенные, — Гелла провела пальцем по строчкам. — Они говорят, что всё импортозамещение — фикция, театр абсурда, и что единственный путь к процветанию — немедленно открыть границы и закупать всё лучшее за рубежом. Они называют это «возвращением к экономической рациональности».

Воланд медленно повернулся. В его разноцветных глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее интерес.

— Вот как? Отрицание отрицания. Диалектика, Гегель, всё такое. Пожалуй, стоит взглянуть.

Коровьев немедленно захлопнул свой гроссбух и объявил:

— Осмелюсь доложить, мэтр, что сии господа собираются сегодня в одном почтенном заведении на Патриарших. Там будет нечто вроде дискуссионного клуба. Тема: «Импортозамещение как национальная катастрофа: почему мы должны признать поражение и вернуться в мировую экономику».

— Патриаршие, — задумчиво повторил Воланд. — Это символично. Там мы начали, там и продолжим. Собирайтесь, господа.

Бегемот немедленно нацепил на шею галстук-бабочку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась живой ночной бабочкой с траурными крыльями.

Глава 9. Новые пророки
Кафе на Патриарших называлось «Ностальжи». Внутри пахло кофе, дорогим одеколоном и той особой разновидностью самоуверенности, которая свойственна людям, точно знающим, как обустроить Россию.

За длинным столом, покрытым белой скатертью (при ближайшем рассмотрении — с едва заметными следами от красного вина, которые никак не отстирывались), сидели трое.

Первый был худ, нервен, носил очки в тонкой золотой оправе и имел привычку поминутно поправлять манжеты рубашки, которые, казалось, жили собственной жизнью. Звали его Эдуард Львович Фишман, и он был известен как автор нашумевшей статьи «Почему мы должны сдаться, чтобы победить».

Второй — дородный, с лицом человека, который привык, что к его словам прислушиваются с почтительным придыханием. Иван Арнольдович Перегудов, бывший заместитель министра чего-то важного, а ныне независимый эксперт, чья независимость выражалась главным образом в том, что он ни от кого не зависел, кроме собственных представлений о прекрасном. Представления эти были просты: всё лучшее — там, всё худшее — здесь.

Третий держался скромнее. Молодой человек с горящими глазами и ноутбуком, на крышке которого красовалась наклейка с надписью на латинице. Звали его просто Алексей, и он представлял то самое поколение, которое выросло на иностранных сериалах и искренне полагало, что единственная проблема России в том, что она — Россия.

Именно к этому столу и направился Воланд со свитой, причём так стремительно и неотвратимо, что у официанта, нёсшего поднос с чашками, сами собой подкосились ноги, и он вынужден был присесть на ближайший стул, бормоча что-то о перемене погоды.

— Позвольте присоединиться, — произнёс Воланд, и это было сказано таким тоном, что вопрос «позвольте» звучал как утверждение «мы уже здесь, и вы ничего не можете с этим поделать».

Фишман поправил очки, Перегудов нахмурился, Алексей нервно улыбнулся. Но никто не посмел возразить.

— Вы, кажется, обсуждаете экономическую политику, — продолжал Воланд, усаживаясь и жестом подзывая официанта, который всё ещё сидел, но при этом жесте немедленно вскочил, словно подброшенный пружиной. — Мне это чрезвычайно интересно. Я, знаете ли, специалист по... альтернативным сценариям.

— Альтернативным? — оживился Фишман. — Вот именно! Мы как раз говорили, что единственная альтернатива текущему курсу — это его полный демонтаж.

— Полный? — переспросил Коровьев, усаживаясь рядом и доставая блокнот. — То есть до основания, а затем?

— Затем — открытая экономика, — подхватил Перегудов, обретая уверенность. — Конкуренция, свобода торговли, возвращение иностранных компаний. Мы теряем триллионы рублей на этом вашем импортозамещении! Вы знаете, сколько стоит один отечественный чип, который к тому же не работает?

— Не работает, — эхом отозвался Бегемот, взгромоздившись на стул и наливая себе сливок в блюдце. — Как знакомо.

— А вы пробовали? — поинтересовался Воланд. — Отечественный чип, я имею в виду.

— Я не обязан пробовать! — отрезал Перегудов. — Я читал отчёты! Сравнительные таблицы! Международные рейтинги! Всё говорит об одном: мы неконкурентоспособны.

— Всё, — повторил Воланд задумчиво. — Какое ёмкое слово. И что же вы предлагаете?

— Признать поражение, — твёрдо сказал Фишман. — Импортозамещение провалилось. Это факт. Мы потратили миллиарды, чтобы создать продукты, которые никому не нужны. Вместо того чтобы тратить деньги на имитацию, мы должны покупать лучшее в мире. Пусть у нас будут немецкие станки, американские процессоры, французские самолёты. Да, мы будем зависеть от импорта, но так живёт весь мир! Зависимость — это не порок, это норма.

— Норма, — повторил Воланд. — Весь мир. Как интересно. А скажите, любезный Эдуард Львович, вы когда-нибудь задумывались, почему весь мир так охотно продаёт вам эти немецкие станки и американские процессоры?

Фишман слегка опешил.

— Потому что это бизнес. Рынок. Конкуренция.

— Рынок, — Воланд усмехнулся. — Конкуренция. А если этот рынок в один прекрасный день решит, что продавать вам больше невыгодно? Или небезопасно? Или просто не хочется?

— Это невозможно, — отмахнулся Перегудов. — В глобальной экономике все взаимозависимы. Отключить Россию — значит навредить себе.

— Взаимозависимы, — кивнул Воланд. — Знаете, я наблюдаю за человечеством довольно давно. И заметил одну закономерность: те, кто говорит о взаимозависимости, обычно находятся в позиции зависимого. Тот, кто действительно независим, редко рассуждает о взаимозависимости — он просто действует.

Молодой Алексей, который до сих пор молчал, вдруг подал голос:

— Но послушайте! Ведь правда же: наше импортозамещение — это просто распил. Мы все это знаем. Разве не лучше купить готовое и сосредоточиться на том, что мы действительно умеем? Нефть, газ, зерно...

— А что вы действительно умеете? — спросил Воланд, глядя на него в упор.

Алексей запнулся.

— Ну... у нас есть ресурсы. Мы можем их продавать.

— Ресурсы, — Воланд откинулся на спинку стула. — Продавать. А потом покупать готовое. И так до бесконечности. Знаете, что это напоминает? Человека, который продаёт свой дом по кирпичику, чтобы купить красивую мебель. Мебель хороша, но жить ему вскоре будет негде.

— Это демагогия, — поморщился Фишман. — Никто не говорит продавать всё. Мы говорим о разумной специализации.

— Разумной, — кивнул Воланд. — А кто определяет, что разумно? Вы? Или те, кто продаёт вам станки?

За столом повисла напряжённая пауза. Коровьев что-то быстро записывал, Бегемот допил сливки и теперь внимательно разглядывал бабочку на своём галстуке, которая, казалось, пыталась улететь, но не могла.

— Хорошо, — нарушил молчание Перегудов. — Допустим, вы правы. Допустим, зависимость опасна. Но что вы предлагаете? Продолжать делать вид, что мы что-то можем? Тратить деньги на заведомо провальные проекты? Строить самолёты, которые не летают, и писать программы, которые не работают?

— Я ничего не предлагаю, — мягко сказал Воланд. — Я только задаю вопросы. И один из них звучит так: не кажется ли вам, что вы качаетесь из одной крайности в другую? Сначала — «мы всё можем, мы всех догоним и перегоним». Потом — «мы ничего не можем, давайте сдадимся и будем покупать». И то, и другое — иллюзия. Первая иллюзия — иллюзия всемогущества. Вторая — иллюзия бессилия. И обе они равно далеки от реальности.

— А что же реальность? — спросил Алексей с внезапным интересом.

Воланд улыбнулся, и улыбка эта была такова, что у всех троих собеседников одновременно пробежал холодок по спине.

— Реальность, мой юный друг, состоит в том, что делать что-то своё — трудно. Очень трудно. Гораздо труднее, чем покупать готовое. И гораздо труднее, чем имитировать бурную деятельность, отчитываясь о мнимых успехах. Трудно — потому что требует времени, терпения, знаний и, главное, честности перед самим собой. А с честностью у людей всегда были проблемы.

Глава 10. Небольшой эксперимент
— Знаете что, — вдруг произнёс Воланд, и глаза его блеснули тем самым зелёным огнём, который заставил Фишмана нервно сглотнуть, — давайте проведём небольшой эксперимент. Для наглядности.

Он щёлкнул пальцами. И в ту же секунду за соседним столиком возник — нет, не возник, а словно проявился из воздуха — ещё один посетитель. Это был человек неопределённого возраста, одетый в добротный, но слегка старомодный костюм. В руках он держал портфель, из которого торчали какие-то чертежи.

— Позвольте представить, — сказал Воланд, — Сергей Павлович Королёв. Вернее, его... скажем так, временная проекция.

Перегудов поперхнулся кофе. Фишман снял очки и принялся их протирать. Алексей просто открыл рот.

— Не бойтесь, — успокоил Воланд. — Это не воскресение, а всего лишь иллюстрация. Сергей Павлович, будьте любезны, расскажите этим господам, как вы начинали.

Человек за соседним столиком поднял глаза, и взгляд его был тяжёл, как многотонная ракета на стартовом столе.

— Начинали? — переспросил он глуховатым голосом. — А никак не начинали. Сначала копировали. Трофейные Фау-2 разбирали до винтика. Потом делали свои. Первые взрывались на старте. Вторые — в полёте. Третьи не долетали. И только четвёртые начинали летать. И знаете, что нам говорили тогда?

— Что? — выдохнул Алексей.

— Говорили: «Зачем вы тратите народные деньги? Купите у немцев, у них лучше». Купили бы — и где была бы наша космонавтика?

Фишман нервно забарабанил пальцами по столу.

— Это другое время! Тогда была гонка вооружений, холодная война...

— А сейчас, — перебил Воланд, — по-вашему, мир полон любви и взаимопонимания? Или, может быть, гонка вооружений никуда не делась, просто называется иначе?

Проекция Королёва (или кто это был на самом деле) вдруг посмотрела прямо на Перегудова и произнесла:

— Трудно? Да. Дорого? Да. Но без своего — вы никто. Запомните это, Иван Арнольдович.

Перегудов побледнел. Он никому здесь не представлялся по отчеству.

Воланд снова щёлкнул пальцами, и фигура за соседним столиком исчезла, оставив после себя только лёгкий запах пороха и машинного масла.

— Это был фокус, — быстро сказал Фишман. — Гипноз. Внушение.

— Конечно, — легко согласился Воланд. — Всё в этом мире — в некотором роде фокус. Вопрос лишь в том, какие фокусы мы предпочитаем. Фокус под названием «мы всё можем» или фокус под названием «мы ничего не можем». И тот, и другой — иллюзия. Но у иллюзии всемогущества есть хотя бы одно преимущество: иногда, очень редко, она превращается в реальность. А иллюзия бессилия не превращается ни во что. Кроме самого бессилия.

Глава 11. Явление третьей силы
В этот момент дверь кафе распахнулась, и на пороге возникла новая фигура. Это была женщина лет сорока, с усталым, но волевым лицом, одетая в строгий деловой костюм. В руках она держала папку с надписью «Реальные проекты».

— Простите за опоздание, — сказала она, оглядывая собравшихся. — Пробки. Московские, отечественные, ни с чем не спутаешь.

— А вот и третья сторона, — негромко произнёс Воланд, и в голосе его прозвучало нечто похожее на одобрение. — Позвольте представить: Елена Викторовна Соболева, директор небольшого, но реально работающего приборостроительного завода. Не государственного. Частного. Который, представьте себе, что-то производит.

Елена Викторовна села за стол, кивнула присутствующим и открыла папку.

— Я случайно услышала ваш разговор, — сказала она. — Извините, невольно. И знаете, что я вам скажу? Вы оба неправы.

— То есть как? — вскинулся Фишман.

— А вот так. Те, кто кричит «мы всё можем», — врут. Те, кто кричит «мы ничего не можем», — тоже врут. Правда в том, что кое-что мы можем. Немного. С трудом. С ошибками. Но можем. И это «кое-что» — единственное, что у нас есть.

Она выложила на стол несколько фотографий. На них были видны цеха, станки, люди в рабочей одежде.

— Вот это мы делаем сами. Да, комплектующие покупаем за рубежом — потому что своих пока нет. Но мы не переклеиваем этикетки. Мы действительно собираем, настраиваем, доводим до ума. И знаете, что самое трудное?

— Что? — спросил Алексей.

— Самое трудное — это когда тебя считают идиотом и те, и другие. Одни говорят: «Вы всё врёте, никакого импортозамещения нет, это распил». Другие говорят: «Вы предатели, раз покупаете иностранные детали». А мы просто работаем. Медленно. Трудно. Но работаем.

Воланд посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде не было обычной насмешки.

— Знаете, Елена Викторовна, — произнёс он наконец, — я видел многое. Я видел, как люди создавали великое из ничего. И я видел, как великое превращалось в ничто. И могу сказать вам одну вещь: единственное, что имеет значение, — это те, кто просто делает своё дело. Не кричит, не размахивает флагами, не посыпает голову пеплом. Просто делает.

— Красиво говорите, — усмехнулась Елена Викторовна. — А вы кто, собственно?

— Я? — Воланд улыбнулся. — Я тот, кто задаёт неудобные вопросы. И иногда получает неудобные ответы.

Глава 12. Отчёт для ведомства
Поздно вечером, когда Патриаршие пруды погрузились в сиреневые сумерки, а кафе «Ностальжи» опустело, Воланд и его свита сидели на той самой скамейке, с которой всё началось.

Коровьев держал в руках свой неизменный блокнот.

— Мэтр, позвольте подвести итоги.

— Подводи, Фагот.

— Итак. Первая тенденция: имитация бурной деятельности. Бюджеты осваиваются, отчёты пишутся, продукты вносятся в реестры. Реальный выход — минимальный.

— Это мы уже видели, — кивнул Воланд.

— Вторая тенденция: её зеркальное отражение. Утверждение, что всё отечественное — плохо по определению, что нужно всё покупать, что рынок всё расставит по местам.

— Тоже видели.

— И наконец, третья тенденция, — Коровьев перевернул страницу. — Немногочисленная, малозаметная, но существующая. Люди, которые действительно пытаются что-то делать. Без громких слов, без гигантских бюджетов. С переменным успехом. Чаще с неудачами, чем с победами. Но — делают.

Воланд помолчал, глядя на тёмную воду.

— Знаешь, Фагот, что самое любопытное?

— Что, мэтр?

— И первые, и вторые, и третьи — все они искренни. Первые искренне верят, что отчитываться — это и есть делать. Вторые искренне верят, что покупать — это и есть жить. Третьи искренне верят, что медленно, с трудом, но можно создать что-то своё. И кто из них прав — покажет только время. Которого у меня, слава всему, предостаточно.

Бегемот, который всё это время молчал, вдруг подал голос:

— Мэтр, а что вы напишете в финальном отчёте? Для того самого... ведомства?

Воланд усмехнулся.

— Я напишу только одно слово. То же, что и в прошлый раз.

— Какое?

Но Воланд не ответил. Он поднялся, поправил свой безупречный иностранный плащ, сшитый неизвестно где и когда, и медленно пошёл по аллее в сторону Малой Бронной.

За ним двинулась свита: Коровьев, прячущий блокнот, Бегемот, наконец-то отпустивший свою бабочку-галстук на волю, Азазелло, бросающий последний взгляд на московские окна, и Гелла, кутающаяся в невидимую шаль.

Через минуту аллея опустела.

А на скамейке, где они только что сидели, остался лежать листок бумаги. Если бы кто-нибудь поднял его (но никто не поднял, потому что в этот час на Патриарших не было ни души), он бы увидел всего одно слово, написанное странным, словно готическим шрифтом.

Слово это было: «ПРОДОЛЖАЕТСЯ».

Москва, май, наши дни