Однажды мы были семьёй. Из воспоминаний

Три года назад я написала текст, который теперь случайно всплыл, и мне захотелось к нему вернуться. Этот текст о пятнадцати годах, восемь из которых, мы с мамой были заодно. Рождение моей дочери сделало нас семьёй, в буквальном смысле: разговоры по душам, поддержка и стремление понять друг друга, знакомство и принятие, семейные праздники и подготовка подарков нашей маленькой принцессе... Этот период дал мне возможность понять, откуда во мне столько дерьма: ведь мама проявила своё воспитание по отношению к внучке так, как воспитывала нас с братом, и я многое просто вспомнила, из своего, глубоко похороненного детства. Эти воспоминания причинили мне огромное количество боли, всколыхнули обиду и злость, а мама, с годами, становилась всё меньше похожа на себя, и, наконец, наши отношения испортились окончательно... Это грустно. Грустно, но продуктивно. Ведь я возвращаюсь в эти годы снова и снова, и теперь они помогают мне понять моих родителей, особенно маму. Увидеть, как много нами всеми прожито и пережито, и понять, что это не могло пройти бесследно. Это годы реабилитации моей дочери и психотерапии меня самой. Это промежуточный итог нашей победы над тяжестью унаследованного прошлого. И я безмерно благодарна маме, судьбе и Господу Богу за этот путь, и этот успех. Три года назад я писала:

"Сегодня знаменательный день: ровно через шесть месяцев Юле "стукнет" 16. Мне говорили, что к этому возрасту мне станет легче. И ей тоже. Привыкнем.

Каждую весну мы проходим медкомиссию.

Ровно 15 лет назад: я рыдаю над спящим комочком, придя из поликлиники.

— И чего ты воешь? — дружелюбно интересуется мама.

— Ходиииить не буууудет... — размазываю я по лицу слёзы отчаяния.

— Как это — не будет? — мамино спокойное недоумение непоколебимо, — всё она будет.

— Врачи сказали...

— Ой, — машет мама на меня рукой, — про тебя, на УЗИ, мне тоже сказали... Говорят: голова больно маленькая, надо было сразу аборт делать...

Слёзы высохли моментально.
Вообще, мама умела поддержать. Это не был сарказм, ей не присущи театральные жесты — она реально говорила то, что думает, так как она это видит. Мама не умела использовать свою мудрость для себя, но сумела передать её мне. Этот самый мнительный человек на планете, на которого даже соседская собака умудрялась "посмотреть косо", говорил мне:

— Ты знаешь, что ты делаешь?

— Я не уверена. Но, в целом, да. Знаю.

— Знаешь, зачем ты это делаешь?

— Вот это знаю. Да.

— Ну и не вертись, делай дальше! Что ты слушаешь, кого не попадя... Сколько людей, столько и мнений, а ребёнок один, и вам дальше жить. Какая разница, кто что скажет.

14 лет назад, в кабинете врача:

— Мамаша, смиритесь. Приучайте к тихим играм, развивайте усидчивость — это ей точно пригодится. Если она в три скажет "мама", порадуемся вместе. Такие дети не развиваются. Не давайте никаких нагрузок, не допускайте слёз... К психологу запишитесь, проработайте принятие ситуации...

13 лет назад, там же:

— Вы издеваетесь над собственным ребёнком! Вас надо прав лишить! Ей противопоказаны любые нагрузки! Только щадящая ЛФК и массаж по настроению! Ну и что, что ходит — это временно: Вы перекос видите? Уже началась деформация скелета! Это на всю жизнь! Ну и что, что она говорит — попугай тоже говорит, дальше что? Навыков самообслуживания нет? Правильно, и не будет! Вот, сходите в этот сад, посмотрите на свою группу здоровья... Посмотрите, к чему Вы должны быть готовы... Но имейте в виду, что даже туда ей рано: у неё нарушены коммуникативные функции. Она ещё многие годы будет бояться людей. Может быть, всю жизнь... И прекратите издеваться над девочкой!

— Чем я издеваюсь? Тем, что не запрещаю ей говорить, ходить, бегать, общаться?

— Нельзя ей, нельзя никаких нагрузок, никогда! Не пытайтесь объять необъятное.

12 лет назад. Идём мимо музыкальной школы.

— Это что играет?

— Пианино.

— А кто поёт?

— Дети. Хочешь так же?

— Да.

На дверях объявление о наборе детей с трёх до семи лет. Заходим, проходим прослушивание. Начинаем заниматься.
Спустя время Юля идёт на отделение духовых инструментов. Преподаватель не знает, с проблемой какого масштаба имеет дело. Он занимается с ней, как с обычной девочкой, и требует от неё то, что положено. И низкий поклон ему, Вадиму Владимировичу.

Не имея моторики, координации,  элементарной возможности — стоять прямо, Юля отбивает ножкой ритм, играя ноты с листа под размеренное тиканье метронома. И что-то срабатывает в её голове, благодаря этим занятиям. Развитие идёт в рост: просыпается память, на несколько лет уходят нарушения сна, выстраивается более адекватный ассоциативный ряд, худо-бедно появляется мелкая моторика, заметная в повседневных бытовых мелочах. Юля перестаёт "западать" в своих мирах, она включается в реальность, интересуется всем вокруг, начинает знакомиться с людьми сама.

Разговор с психологом в те годы:

— Вы понимаете, что эта нагрузка слишком велика? Вы можете спровоцировать депрессивные наклонности у девочки.

— Инвалидное кресло сделает то же самое.

— Согласна. Но она вырастет и не простит Вам своих мучений. Она проклянёт Вас за эти занятия.

— Не переживайте, ей не нужно для это вырастать: она уже умеет.

— А если мозг не выдержит нагрузки, и она станет "овощем", Вы сможете себя простить?

— Если бы я ничего не делала, это бы уже случилось. Какая разница?

Музыкальная школа и спортивные секции, которые мы меняем одну за другой. Не нашла я тогда занятий с тренером для столь юного возраста — только в группе. А в группе Юля рано или поздно оказывалась в разряде отстающих, и конечно, видела это.

Слёзы, истерики с битьём посуды, меня, и всего, что попадёт под руку. Желание всё бросить и больше никогда не начинать. "Отвяжись от меня!" — кричала дочь, а я задыхалась, стискивала зубы, и усложняла её задачи. Сердце обливалось кровью, злость брала верх. На самых сложных моментах в очередной песенке, я завязывала Юле глаза: играй вслепую. И она играла. И снова включалось что-то, и сложные моменты становились простыми. В секциях укреплялись мышцы. Я освоила массаж, проштудировала тонны литературы по психиатрии, психологии, неврологии, и методам развития. Моей библией по одно время стала книга о системе Леонгард. Она о глухих, но суть не в этом, суть в развитии и отношении к развитию. "Не такая как все" — была зачитана мною, почти выучена наизусть.

Пубертат принёс свои осложнения. Пришлось отказаться от дополнительных занятий, но они, на тот момент, действительно стали лишними.

Юля закончила обычный детский сад и поступила в обычную среднюю школу. И все восемь классов она шпарит по обычной программе наравне со всеми. Единственной проблемой оставался мышечный тонус. Тот самый злополучный "перекос" — гипертонус справа, гипотонус слева. И вот сейчас, в этом году, я держу справку, что он — в норме. Последние полгода мы ходим на батутный фристайл. Так получилось, что, от тренера нам пришлось отказаться, но батутная сетка позволяет заниматься самостоятельно. Да, Юле по-прежнему многие вещи даются с б`ольшим трудом, чем прочим людям, как и мне, по сути. У нас обеих противопоказаний к спорту больше, чем к курению... Но нас это уже не останавливает. И хоть на вид успех не так велик, как кажется, но я-то знаю, насколько он колоссален. У меня теперь и справка есть.

Сегодня день рождения Юлиного отца. Я знаю, что он бы не смог пройти этот путь. И нам бы не позволил. Вместе со своей матерью, они бы строго прислушивались к мнению докторов, обесценивая и меня, и возможности этой, по истине сильной, девочки.

Но я так же знаю, что сейчас он бы гордился Юлей. И гордился бы собой, что это — его дочь.
Ни о чём не жалею. Ни о том, что мы встретились, ни о том, что разошлись. И только безумно порой не хватает мамы, с её спокойной мудростью, особым юмором, и твёрдой уверенностью в моих силах. Она верила в меня так, что я смогла всё."

Перечитываю, и вспоминаю, как мне было страшно... И сложно, и трудно... Спать было некогда: я работала, занималась с дочерью, "штудировала тонны литературы" — интернета у меня, тогда ещё, не было. И не было поддержки. Ни от кого, кроме мамы. Окружающие либо отмахивались — "Ой, ерунда! Нормальная она, не обращай внимания" — не зная, какой ценой достигается эта нормальность каждый день, либо округляли глаза — "Ты ещё не оформила инвалидность? Иди, иди, пока она маленькая. Выбивай пенсию, льготы... С паршивой овцы, хоть шерсти клок! Пусть признают инвалидом!"

И только мама знала, что всё будет хорошо. Она не дожила до этого поста, до Юлиных 16 лет — ушла на четыре года раньше, но её огромный вклад будет жить в этой девочке всегда. И моя благодарность тоже. Я скучаю. И я очень её люблю — мою маму, люблю и жалею: слишком много тягот и лишений свалилось на её долю, слишком много горя она перенесла. Да, она не смогла мне дать чего-то важного, необходимого, но, хотя бы в двадцать лет, у меня была мама. Такая же холодная, усталая, как в моём детстве, но уже не изгоняющая меня, такая же избегающая, но уже открыто упрямая, настоящая. Какой бы она не была, за всю свою жизнь, но её простота и честность оправдывают многое. Мне повезло в жизни. Повезло с семьёй. С мамой. С дочкой. С мужьями, слава богу, бывшими — тоже повезло...

Но чтобы оценить степень своего везения, надо было пройти этот путь — от начала и до конца. И хоть мама никогда не держала меня за руку, она прошла со мной рядом самый сложный период. И эти восемь лет, когда мы были семьёй, дали мне то, чего я могла бы никогда не получить — я научилась верить в себя.   *