Послание в пределы, коих на карте нет

Милостивый государь (или, если Вам угодно, сударыня).
Признаюсь, я устал. Устал той особенной, усталостью, когда даже легкое бряцание рифм кажется каторжным трудом, а светская беседа — сущим наказанием. Примите же сие послание не как дерзость, но как акт высшей учтивости: я отпускаю Вас. Ступайте прочь. Ступайте вдаль, в деревню, к тётке, в Саратов — или ещё далее, туда, где самый воздух не помнит звука Вашего голоса. Всмотритесь же в себя: неужели Вам не тесно в пределах моего терпения? Я, подобно Печорину, искал в Вас бурю, а нашёл лишь томление, сродное зубной боли в сырой осенний вечер на водах. Душа моя, измятая и остывшая, жаждет покоя и простора, Вы же приносите с собою лишь скуку — ту самую, от которой хочется застрелиться, да лень доставать пистолет. А посему, движимый не гневом, но холодной, лермонтовской ясностью ума, говорю Вам: идите за Казбек, за хребты Кавказа, в любую сторону, лишь бы она была противоположна моему порогу.
Впрочем, я бы не был сыном своего века, если бы не попытался оправдать Вас. Может быть, Вы вовсе не виноваты? Может, это я — тварь дрожащая, подлец и эгоист, не имеющий права судить? Ведь в каждом из нас живёт и идеал Мадонны, и идеал содомский, и кто я такой, чтобы указывать Вам путь? Но, ради Христа, ступайте! Ступайте хоть в куда, хоть под шлагбаум, хоть в Мордасов обратно! Не терзайте сердце моё наблюдением Вашей пошлости, ибо я, подобно Раскольникову на Сенной, готов сейчас упасть на колени и целовать грязную землю, лишь бы она не была осквернена Вашим присутствием. Оставьте меня одного — перебирать мои грехи, пить мой чай и слушать, как капает время.
Впрочем, довольно надрыва. Позвольте взглянуть на дело трезво, с чиновничьей обстоятельностью, как говаривал один мой знакомый — человек редкой души и выпивал не морщась. Изволите ли видеть: оставаться Вам здесь решительно неприлично и даже как-то неблагоуханно для обоняния души моей. Сама атмосфера сгустилась, подобно тому как сгущается воздух перед приездом ревизора. Не пора ли Вам, подобно птице-тройке, устремиться куда? Неведомо. Но непременно так далеко, чтобы ни чёрт, ни исправник, ни сам Акакий Акакиевич из гроба не сыскали. Ибо, как сказано мудрецами: зри в корень, а корень беседы нашей гнил. Я пишу это без злобы, с той тихой, врачебной грустью, которая посещает нас осенним вечером в Крыму, когда за окном шумит море, а в голове шумит от выпитого шампанского. Климат здешний, видите ли, действует на Вас угнетающе, а на меня — раздражающе Вашим обществом. Не находите ли Вы, что нам необходимо расстаться, пока мы ещё не наговорили друг другу таких пошлостей, за которые будет мучительно стыдно перед вечностью? Поезжайте куда-нибудь. В Крым, на Кавказ, или, ещё лучше, в такую даль, куда почта идёт три недели. Уверяю Вас, и Вам станет легче, и у меня пройдёт мигрень.
Всякая личность, подобная Вашей, милостивый государь, вносит в гармонию моего домашнего быта ту страшную фальшь, которая, подобно наполеоновскому нашествию, оставляет после себя лишь выжженную землю и разрушенную Москву моей души. Я долго терпел, полагая это испытанием, ниспосланным мне за грехи мои — за гордыню, за сластолюбие, за нелюбовь к ближнему. Но ныне вижу ясно: надобно не терпеть, а проститься и очистить пространство. Ступайте искать свою правду. Может быть, именно в дороге, на голой станции, в буран, Вы и поймёте, как невыносимы Вы были здесь. Прощайте, и дай Бог Вам ума.
Знаете, я нынче в таком настроении, когда хочется слушать только шум моря, да и тот — не здесь. Ваши слова пахнут вокзалом и дешёвым одеколоном. Я хочу забыть Вас так же крепко, как забывается уездный город N в осенней слякоти. Вас смоет дождём, занесёт листвой, и даже собаки перестанут лаять при звуке Вашего имени. Идите в ту сторону, где закат, и не оборачивайтесь. Надеюсь, в этой жизни мы более не встретимся, ибо я устал даже не от Вас — я устал от формы Вашего носа. Иди, милый человек, к родимой хате, к своим берёзкам, к ситцевой стране. Ты лишний здесь, ты душу мне измял, как ворон, каркающий при луне. Ищи свой край, где бродят шалопаи, где нет меня с гитарой под окном. А здесь — моя рязанская тоска, и ты — как пыль на тракте столбовом.
Но есть в этом прощании и нечто иное. Нечто страшное. Знаете ли Вы, что такое Красный смех? Это смех рассудка, который задыхается в тесной клетке Вашего присутствия. Пока Вы здесь, мне чудятся шаги Некого в сером — того самого, что стоит в углу и держит оплывшую свечу, отсчитывая секунды моего терпения. Ступайте. Ступайте немедленно, ибо сама атмосфера этой комнаты сгустилась в предгрозовую тоску. Идите туда, где кончается география и начинается Вечность. Идите в ту тьму, что лежит за последним фонарём на окраине уездного города. Идите в беззвёздную ночь, в безмолвие, в те пределы, где даже Некто в сером, уставший от бессмысленной игры, опускает свечу и закрывает глаза.
И наконец, позвольте говорить прямо, без экивоков, как и подобает человеку, пережившему и отравленное вино, и бал у Сатаны, и квартирный вопрос. Вы мне надоели хуже, чем дым от примуса в коммунальной кухне. Дышать решительно нечем, а проветрить невозможно. А посему, движимый не злобой — злоба удел мелких бесов, — а исключительно желанием восстановить нарушенную гармонию бытия, я направляю Вас вон. Ступайте туда, куда не ходит трамвай «А». Ступайте в те края, где даже Воланд со своей свитой заскучал бы смертной тоской. Быть может, Вам стоит нанести визит в Ершалаим? Но там и без Вас довольно палящего солнца. В Варьете? Освищут. Нет, Вам надлежит путь особый, индивидуальный, без пересадок и кондукторов. Просто выйдите вон и идите, не оборачиваясь, пока Москва не кончится, а за ней — и всё остальное. Я отпускаю Вас. Отпускаю с миром, или без оного — это уж как Вам будет угодно. Ищите свой Саратов, свой Казбек, свою деревню к тётке. Садитесь в бричку, экипаж или просто шагайте пешком по Владимирскому тракту, куда глаза глядят. Пусть Ваш путь лежит сквозь метель и бездорожье, туда, где горизонт чист и не замутнён присутствием человека.
И знайте: за Вами не будет погони. Никто не свистнет, не разнесёт в щепки флигель, никто не станет марать о Вас руки. Рукописи не горят. Но Ваше общество, увы, не рукопись. Оно — черновик, который я с превеликим удовольствием разрываю на мелкие клочки и пускаю по ветру в сторону неведомой Вам вечности. Прощайте. Или, вернее, не прощайте, а просто исчезните с глаз моих, как исчезает в утреннем тумане шайка Воланда с Воробьёвых гор. Да хранит Вас Бог на просторах Отечества нашего, сколь бы далеко Вы ни соблаговолили удалиться. А я останусь здесь. Смотреть на Стену. Слушать, как капает время. И улыбаться.
P.S. Если вдруг достигнете края земли и увидите океан — передайте ему мой поклон и остановитесь. Дальше некуда.