Кладбище, нищий, ветер...

Был канун дня всех святых, а быть может, и самая глухая ноябрьская ночь — из тех, что внушают невольный трепет даже закаленному в сражениях или канцелярских баталиях человеку. Ветер свистел меж крестов и мраморных плит сельского погоста с такой отчаянной злобой, будто бы сама природа задалась целью выдуть из человека остатки грешной души. В сей неурочный час, когда всякая благонамеренная публика видит десятый сон, под сенью старых вязов возникла фигура. То был Нищий — субъект, чей желудок, непривычный к кулинарным изыскам, восстал против скудного ужина, поданного ему сердобольной, но не слишком разборчивой в продуктах просвирней. Господин в рубище был застигнут врасплох коварством пищеварения. Он искал не уединения с музами и не романтического свидания с Вечностью, а лишь укромного уголка, дабы исправить досадную и настоятельную потребность организма.
Скорчившись у почерневшего от времени надгробия, Нищий издавал звуки, кои Пушкин, будь он здесь, несомненно, окрестил бы «глаголом времен и металла звоном», настолько они были пронзительны и, прости Господи, трубны. Мороз меж тем крепчал, доходя до отметки, способной превратить в лед не только воду в луже, но и мысль в голове.
И вот, в самый патетический момент, когда Нищий уже прощался с жизнью, полагая, что именно в этом нелепом положении и предстанет перед Создателем, гранитная плита подле него дрогнула. С протяжным скрипом, ибо там скрипели лишь перья ростовщиков да души игроков, из могилы восстал... не дух, не призрак, а самый что ни на есть натуральный Покойник в белоснежных, несколько вышедших из моды, тапочках.
Мертвец оперся о собственное изваяние и, вперив в несчастного взор, полный высокомерного недоумения ушедшей эпохи, изрек голосом, лишенным всяких теплых нот:
— Милостивый государь! Помилуйте, что за пассаж? Я, знаете ли, привык к тишине, к уединению, к беседам с червями, которые, надо заметить, куда деликатнее иных живых посетителей. Вы же, сударь, своим физиологическим эксцессом нарушаете не только мой загробный покой, но и элементарные нормы санитарии на вверенной мне территории. Это какая-то неприличная вольность! Или вы вообразили, что мое надгробие — это ночной вазон в Париже?
Нищий, будучи человеком, чья душа трепетала перед авторитетом, пусть даже и замогильным, принялся сбивчиво извиняться. Речь его напоминала бормотание персонажа, осознавшего, что он опять «чего-то не того-с». Он, изловчившись не без труда, зажал перстом источник смущения, но... тщетно! Бунтующий организм, подобно восставшим массам на Сенатской площади, не внимал гласу рассудка и грозил прорвать оборону по всему фронту, вплоть до, пардон, ушных раковин.
Покойник, наблюдая сию батальную картину, вздохнул с той философской грустью, с какой смотрел бы Лев Толстой на суету муравейника. Он махнул рукой — дескать, идите с миром, ибо с мертвыми спорить легче, чем с расстроенным кишечником живого.
— О tempora, o mores! — только и прошептал ветер, унося в черную бездну ночи и стоны ветра, и сдавленные проклятия живого, и бессильную иронию мёртвого.
С тех пор, поговаривают местные старожилы, на том месте особенно буйно росла трава. Живительная, знаете ли, сила природы.