Книга 5. Вместо послесловия

proza.ru/avtor/olegbi4&book=15#15

Что мы потеряли по дороге к взрослости

В доме тихо, только холодильник урчит свою бесконечную песню. Раньше я слышал в этом урчании голос какого-то зверя, живущего в недрах белого ящика. Теперь я слышу просто компрессор. И в этом, пожалуй, вся разница между мной и мной.

Куда девается тот человек, которым мы были? Он не умирает, нет. Он просто уходит вглубь, как грунтовые воды. Иногда, когда сверлят слишком глубокую скважину, эта вода прорывается на поверхность — и мы плачем над сломанной игрушкой или замираем при виде экскаватора. Но в основном он спит. Спит и видит сны о мире, в котором всё ещё имеет вкус, запах и тайный смысл.

Я хочу понять: что именно мы теряем, когда перестаём быть детьми? И почему эта потеря ощущается как ампутация чего-то важного, хотя взамен нам выдают паспорт, право голоса и возможность купить алкоголь без оглядки?

Кажется, мы теряем мир как собеседника.

Ребёнок живёт в одушевлённой вселенной. Для него стул, о который он ударился коленкой, — это не набор деревянных деталей, скреплённых шурупами. Это вредное, подлое существо, которое специально выставило ножку. Стул виноват. И это не ошибка мышления, как пишут в учебниках по возрастной психологии. Это точное знание: мир имеет намерения. Мир хочет со мной взаимодействовать. Мир смотрит на меня.

Взрослый человек живёт в мёртвой вселенной. Для него стул — это объект. Лужа — это вода на асфальте. Трава — это хлорофилл и спектр поглощения. Мы всё объяснили, всё разложили по полочкам, всему дали имена и формулы. И мир замолчал. Он перестал быть «Ты» и стал «Оно». Мы выиграли в точности, но проиграли в присутствии.

Ребёнок, который спрашивает: «Почему трава зелёная?», не ждёт ответа про хлоропласты. Он ждёт историю. Ему нужно знать: «Кто её покрасил? И зачем? И любит ли она быть зелёной?». Это теологический вопрос. Вопрос о замысле. Мы, взрослые, разучились задавать такие вопросы, потому что перестали верить, что у мира есть замысел. Мы верим в случайность, в эволюцию, в законы физики. И это правда. Но это не вся правда. Потому что даже если трава зелёная из-за отражённой волны длиной 510 нанометров — это объясняет как, но не объясняет зачем.

А «зачем» — это единственное, что по-настоящему важно.

Вспомните вкус. Не тот вкус, который мы описываем в ресторанных обзорах: «нотки лайма, послевкусие ванили, плотное тело». А тот вкус, который чувствует годовалый ребёнок, облизывающий пыльный ботинок гостя. В этом ботинке для него заключена целая вселенная: шершавость замши, микрочастицы уличной пыли, соль от пота, холод кожи. Он не просто «пробует». Он читает биографию этого ботинка. Он знакомится с ним так, как мы, взрослые, уже не умеем знакомиться с людьми — тотально, всеми рецепторами сразу, без фильтров и предубеждений.

Мы называем это «ротовым периодом» и ждём, когда он пройдёт. Но, может быть, это мы прошли? Может быть, это мы утратили способность к такому полному, безоглядному контакту с реальностью? Мы смотрим на мир через экраны, через социальные маски, через тревогу о будущем и сожаления о прошлом. А ребёнок просто есть в мире. Он и мир — одно целое, разделённое лишь тонкой мембраной слюны.

А страх? Ребёнок боится темноты, пылесоса, Человека-без-лица на стуле. Мы, взрослые, боимся дедлайнов, курса валют, неоплаченных счетов и молчания в телефоне. Чей страх реальнее? Чей страх глубже?

Детский страх — это страх перед неизвестным, перед огромностью мира, перед тем, что он не до конца понимает. Это экзистенциальный ужас в чистом виде, не прикрытый рационализациями. И именно поэтому он так легко превращается в восторг. Страх и восторг в детстве идут рука об руку. Кружиться до упаду — это страшно (мир плывёт, теряешь контроль) и восторженно (мир плывёт, ты летишь). Залезть на высокую горку — страшно и радостно. Остаться одному в темноте — жутко, но именно там, в этой жути, рождается чувство собственного «я», которое может выдержать темноту.

Взрослый страх — это страх перед известным. Мы боимся того, что уже знаем: увольнения, предательства, болезни, смерти. Наш страх плоский, он не имеет выхода в восторг. Мы не кружимся до упаду, потому что боимся упасть — и это не метафора. Мы боимся потерять равновесие, буквальное и фигуральное. Мы вцепились в свою стабильность, как в поручень в трясущемся автобусе, и разжали пальцы только для того, чтобы схватиться за что-то ещё.

И грязь. Боже мой, что мы сделали с грязью.

Для ребёнка грязь — это материал творения. Это то, из чего можно лепить, строить, создавать миры. Это сама плоть земли, тёплая, пахучая, живая. Ребёнок, сидящий на корточках над коровьей лепёшкой, не видит «какашек». Он видит загадку. Субстанцию, которая пахнет летом, травой и чем-то древним. Он видит часть большого круговорота, в котором смерть и жизнь меняются местами.

Мы, взрослые, видим только грязь. То, что надо смыть, оттереть, продезинфицировать. Мы объявили войну микробам и выиграли её — ценой собственного иммунитета и способности чувствовать мир кожей. Мы сделали своё тело стерильным и одиноким. Мы перестали быть частью экосистемы и стали её внешними наблюдателями, которые моют руки перед тем, как прикоснуться к дереву.

Может быть, именно в этом главная трагедия взросления: мы перестаём быть частью мира и становимся его комментаторами. Мы больше не живём — мы оцениваем, анализируем, планируем. Мы смотрим на закат и думаем: «Красиво, надо сфоткать для инстаграма». Ребёнок смотрит на закат и думает: «Небо горит. Там, наверное, кто-то развёл огромный костёр. Интересно, кто? И можно ли туда?».

Мы потеряли «можно ли туда». Мы перестали спрашивать разрешения у мира войти в него поглубже.

И вот что удивительно. Мы, взрослые, тратим годы терапии, тысячи на духовные практики, медитации и ретриты, чтобы вернуть себе хотя бы крупицу того, что ребёнок имеет по праву рождения. Мы учимся «быть здесь и сейчас», «чувствовать тело», «отпускать контроль», «принимать неопределённость». Мы платим деньги за то, чтобы нас научили кружиться и падать в траву, смотреть на облака без цели, задавать вопросы без ответа.

А ребёнок делает это бесплатно. Просто потому, что он ещё помнит: это и есть жизнь. Всё остальное — декорации.

Я не знаю, можно ли вернуться. Наверное, нет. Дорога назад заросла колючим кустарником из обязательств, привычек и страхов. Но, может быть, можно прорубить окно. Маленькое окошко в ту сторону, где ещё слышно, как поёт старая проводка в стене, как шуршит фольга шоколадки, как смеётся ребёнок, падая в траву после того, как мир перестал кружиться.

Может быть, для этого и нужны дети — наши собственные или те, что ещё живут внутри нас. Они — проводники. Они помнят пароль. Они знают, что трава зелёная, потому что Зелёный Король красит её по ночам. И если мы будем достаточно тихими и внимательными, они, возможно, расскажут нам эту историю. И на секунду мир снова станет целым. Как печенье, которое ещё не сломали. Как лужа, в которую ещё не наступили. Как ботинок гостя, который ещё хранит вкус всех дорог, по которым он прошёл.

Я сижу на кухне. Час ночи. Холодильник урчит. Я закрываю глаза и пытаюсь услышать в этом урчании не компрессор, а зверя. Не получается. Но я хотя бы попробовал. И это уже что-то.

Может быть, завтра я попробую снова. Или даже сегодня. Встану посреди комнаты и закружусь. Упаду. Засмеюсь. И вспомню, зачем вообще всё это.