Гороховая каша N1

.
Аркадий не спал в эту ночь. Не от волнения — от счастья. Ирина постелила ему в большой комнате, на широком диване с мягкими валиками. Сказала: «Я в спальне, если что — ты здесь». И ушла, шелестя длинной юбкой. Он лежал и слушал, как за стеной скрипнула кровать. Как погас свет — щёлкнул выключатель. Как тишина стала густой, как холодец.

Он боготворил её. С хорошими манерами, с тонкими чертами одухотворённого лица, длинными до середины лопаток русыми прямыми волосами, она влекла его — при взгляде на неё по телу разливалась тёплая, порой горячая обжигающая волна, как цунами, неуправляемая, окатывающая с головы до ног. Ирина ему снилась чуть ли не каждую ночь. Они оба художники. Работами Ирины, особенно её карандашным автопортретом, восхищалось всё московское художественное сообщество. Коренная москвичка, трёхкомнатная квартира на проспекте Мира, высокие потолки, лепнина. Отец — главный портной на «Мосфильме», каждый день на столе деликатесы: ветчина, красная рыба, чёрная икра. А он, Аркадий, жил с мамой в съёмной квартире в городе Калуга — они ожидали получения ордера на квартиру. Мать болела тяжёлой неизлечимой болезнью, еле передвигается.  Нештатный карикатурист в московском журнале — это звучит гордо, но денег в обрез. И мать умирает. Он не сказал Ирине. Стыдно было.

Утром, перед отъездом в Москву мама встала рано.
— Сыночка, я сварила кашу. Гороховую. Ты же любишь. — Сказала она слабым голосом.
Он не любил. Но ответил: «Спасибо, мама».

В тот день Ирина была особенно прекрасна. Ходила по квартире босиком, волосы распущены, пахло от неё чем-то цветочным, ландышами и лавандой. Она показывала ему новые наброски — углём, резко, смело. Аркадий смотрел на её руки, на тонкие пальцы, испачканные в графите, и думал: «Я сейчас скажу ей. Скажу, что люблю. Попрошу выйти за меня».

Но не сказал. Всё время казалось: не тот момент. Сначала обед, потом чай, потом её рассказ о выставке, потом телефонный звонок от подруги. А вечером приехали родители, и момент ушёл.

Зато родители уехали на дачу — на два дня. И теперь она здесь, за стеной, в своей спальне, а он здесь, в гостиной на диване.

Аркадий лежал и перебирал в голове слова. «Ира, я…» — нет, не так. «Ирина, ты знаешь…» — слишком официально. «Я хочу быть с тобой…» — банально. Он крутил фразы, как калейдоскоп, и не заметил, как урчание в животе стало громким.

Гороховая каша. Проклятая каша. Мама сварила её на завтрак, он съел тарелку, потому что не мог отказать — у матери руки дрожали, она так старалась. Каша была густой, приторно-сладкой, с луком. Теперь она ворочалась внутри, требовала выхода.