9. И Дантес

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
РОМАН

КНИГА  ВТОРАЯ
ПРОЗРЕНИЕ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

9.
Выпили. То ли за новоселье Сморкаловых-старших, то ли за «подвиг» Кости.

-А сколь чо оставили. Придётся ведь ехать, - говорит Михаил Анисимович, насупясь на вазочку с рыжиками. - Там у меня дров на три зимы, а уж март. Дороги развезёт, дак тогда жди до лета.

-Ну, тут мы с Константином Алексеевичем наверно решим этот вопрос? - спросил Пётр, обращаясь к Косте так, будто не просил, а поручение давал, а и поручение-то - сущий пустяк.

-Без проблем, - ответил Костя, будто речь и впрямь о мелочи, не стоящей внимания. А в душе - досада. Ловко! Тут работы на неделю да три-четыре рейса на «ЗИЛе» бортовом. И снова - деньги?

-Наталья Николаевна, а что - у мамы вашей с господином Дантесом любовь взаимная была? - спрашивает Нина, поставив локотки на стол, положив тонкий подбородочек на кулачки и с улыбкой мечтательного ожидания поглядев через стол на Ланскую. Должно быть, она всё ещё пребывала в мире впечатлений разговора с Ланской до появления Кости.

-Что-о вы! Жорж очень любил маму! Страстно! И она его! И просил даже отдаться ему и хотел убить себя в висок пулею.

-И - что?! - полушепотом выдохнула Нина, вперив в Ланскую взгляд распахнутых глаз, полных предвкушения чего-то совсем уже невероятного.

-Да - глупо! Осталась, видите ли, верна африканцу своему. Это же не измена. Любовь всегда права.

-А я про это нигде...

-Ещё бы! Не будут же позорить великого поэта. За шесть лет брака четырех детей настрогал, а - кормить? Он же ни к какому делу не способен был. Картёжник! В карты многие тысячи проигрывал, а бедная мама свои шали персидские продавала да у знакомых занимала - детям на кашу. Первая красавица была при дворе, а вечно то на сносях, то в положении. А ведь фрейлина двора, надо выглядеть. Сам государь глаз положил.

-А про дуэль, про дуэль ещё что-нибудь помните?

-Про дуэль? Была там деталь любопытная. Ревнивец этот пылкий - на дуэль собрался он! - спрашивает у мамы, по кому, мол, плакать будешь, - с этаким намёком, будто в занозу. А мама ему тоже, - мол, по тому, кого убьют. Очень Жоржа любила!

Юра и Ванька про любовь не слушали, потому что уже было можно, и поначалу лакомились мандаринами, виноградом, конфетки из-под фруктов выковыривали, Юра принялся за пирожки. А Костя слушал Ланскую с видом воспитанным, легко скрывая неприязнь к ней, и видел, как жестоко обошлись с ней, немолодой уже, минувшие пять лет ее отсутствия. Как ещё резче выявили в общем образе её и отдельных деталях черты и приметы, казалось бы, трудно совместимые, бывшие тогда едва уловимыми. Она была на два ли, три ли года старше мужа, а Нины наверно раза в полтора. Это суховатое и чуть вытянутое лицо со слегка выдающимися скулами; некрасивый, «бабий», рот; казавшиеся тогда в меру полными, а теперь будто «увядающие» руки с кожей серовато-желтоватого оттенка; «волны» бальзаковского жира на боках, явно заметные под кофточкой. А ещё как-то очень уж, казалось, «не соседствовали» с потугами на «высший придворный свет» эти шаровидные воланы рукавов, широкая сборчатая голубая лента по декольте и вороту, башенка волос, как у юной «мамы» - Натальи Гончаровой, с картинки из школьного учебника. Эти претензии на «придворный лоск фрейлин», должно быть, когда-то заученные ею и ставшие «маской профессии» в манере подавать себя в жестах и тоне, «стрелять» глазами и «устремлять взоры» со следами былого кокетства. И ко всему этому мелкие косые, совсем уже старческие морщинки, сходящиеся при разговоре по верхней губе ко рту. И во всем - натянутость, поза, игра. Так что за Нину, жену, стало… нет, не то, чтобы совестно, а досадно, что это она так уж перед этой... старухой Ланской?.. И спросил, движимый тем глубинным чувством неприязни, но с вежливой улыбкой, давая понять, что в их кругу, где все свои, правду знают и такой вопрос за издевку не примут:

-И в каком вы колене от мамы вашей?
-То ли в шестом, или в пятом - не помню.
-И вы все вот это и в таком вот виде - экскурсантам вашим?..

-Боже упаси! Конечно, нет. Я сначала, про «колена», про мамину «кровь» уши попудрю, про папу, генерал-лейтенанта, да что не надо упущу. А пока они на меня, дочку Натальи Гончаровой, пялятся, я текст оттарабаню, а на прощанье уж конечно — автографы!..

-Как интересно! - воскликнула Нина, не спуская с Ланской восхищенного взгляда.

-Прялку изломали, ну-ко? Как уж эдак? - сокрушается Манефа Владимировна, «непонимающим» взглядом замерев над столом. - Прялка-та расписная была. Баская. Цветами маками разрисована. Васютки кудреватого работа. Сейчас эких мастеров-то и в помине. А веретёна! Три веретена, ак совсем куды-то.

-Ма-ам, зачем тебе теперь прялка? - спрашивает Петр с этаким бережным снисхождением.

-Ак мине чо теперь? Я вон раньше к телушечке своей уйду да обласкаю, да сенца помягче нащиплю, да с нёй наговорюся. А теперь чо мине - сиди, как торба?

-Кур заведи. Вот и ходишь за ними. Они и пококочут, и яичко снесут, - советует Петр, поднимая над столом бутылку коньяка и наливая полковнику,  отцу, Косте и себе по второй. - Зато больница рядом.

-И то. Розка вон в Орлов с мужиком уехали, ак в селе и больницу закрыли. Некому работать-то. Умру дак меня чтобы к Лёшеньке рядышком.

Петр о закрытии участковой больницы в Архангельском знал, а о том, что Манефу Владимировну, если что, рядом с сыном не положат, не дадут, он, Костя, умолчал.

-Третьево дни ходила в больницу-то, так послали на диспан-сери-зацию, - с  трудом и медленно, стараясь, чтобы вышло правильно, выговорила Манефа. - Ко глазнихе пришла, ак та всего наговорила. На одном глазу, говорит, глаукома, а на другом будто катарак. Говорит, на почве сахарнова диабета. Хоть бы чо в почвах-то понимали - девки городские дак.

В эту минуту из телевизора послышались взрывы, все поглядели на экран. Там по полю, рокоча опасливо, толпой рассыпанной и будто робко двигались немецкие танки, заляпанные грязью по самые башни. В следующем кадре красивый холёный капитан, в новой отутюженной «диагоналке», застегнутой под самое горло и с белоснежным подворотничком, весь в ремнях новой портупеи с блестящими замочками и в офицерской фуражке, сияющей черным глянцем козырька, с выражением сурового героя-патриота в лице орал в трубку полевого телефона:»За Родину! За Сталина! Вызываю огонь на себя!» И тут же эскадрилья краснозвездных  «ястребков» с полосками звездочек на фюзеляжах и такими же, как у капитана, сурово-мстительными лицами лётчиков за штурвалами уже мчит в облаках бомбить своих и капитана - за Сталина не жалко.

-Так умирают герои! За Родину! Вот она - любовь высшая! - произнес с нотками назидательного торжества Костя, отворачиваясь от экрана и взглянув на Ланскую с таким выражением, будто со своих нравственных высот открывал ей позицию свою на её Жоржа и взгляд на измену. И спросил подчеркнуто почтительно, дабы опустить её в мир реальный, со дна которого она вышла, и беря с горки пирожков в тарелке верхний. - Не желаете?

Он позволил себе эти несколько мгновений, точно зная, что Петра это не оскорбит - тот давно устал уже от жены с её игрой и презрением к семейной фамилии, а Сморкаловы старшие давно уже за «дочку» её не считают. На предложение последовать его примеру, Наталья Николаевна, решив, должно быть, дать понять, что ей совсем не чужды ценности людей «простых», тоже взяла из горки румяный, облитый маслом пирожок, не брезгливо, но осторожно и самыми кончиками только двух пальчиков, оберегая ноготки под ярко-красным лаком от прикосновения к корочке, поднесла его ко рту и откусила с другого конца и тоже так, чтобы губы под такой же, в тон ногтей, помадой не пострадали. И, как показалось Косте, отвечая на выпад его по поводу «места» её в этом мире, и в доказательство, что она совсем и далеко «не такая», произнесла в этаком сладостном презрении:

-Ему государь из милости лишь камер-юнкера дал, так его это, видите ли, взбесило. А чего бы он хотел, нищета? У него в Михайловском дом-развалюха, а у нас под Москвой, в Яропольце, три каменные дома с колоннами и усадьба, охраняемые государством. Я каждый год отдыхать езжу. Не бывали у нас? - спросила, к Нине обращаясь.

-Нет. Но если вы пригласите, - ответила Нина с лицом возбужденно-счастливым и будто уже собираясь.

-Что-о вы! У нас всё лето толпы, - отмахнулась Ланская от Нины пирожком. Она ещё хотела сказать что-то, судя по мимике недоброе, презрительное, да Юрка вдруг вмешался, обращаясь к полковнику:

-Дяля Лёва, а вы много фашистских самолётов сбили?

-А - а… не помню уже, - с выражением легкой как бы самоиронии произнес Марциевский. - Я ведь дальний бомбардировщик.

-А вы - герой?

-Хм-м-м, как сказать. Всю войну отлетал, - говорил он, отвечая будто всем, - а вот победа, так уж получилось, без меня случилась. Вот и... кому, как говорится, ордена да медали, а нам… - в это мгновение Костя и Петр одинаково испуганными взглядами вонзились в полковника - не ляпнет ли конец известной фразы на маргинальном русском при женщинах и детях. - Не обидели тоже, не обидели.

Он встал, ушёл в другую комнату, скрипнула дверь платяного шкафа, послышались вздохи с крахтеньем, тихий перезвон металла; а когда через несколько мгновений он вышел и встал у порога, будто демонстрируя военную выправку, Косте и Петру пришлось одинаково скрывать их ироничные улыбки.

Синий пиджак от парадного костюма со множеством «гражданских» значков и знаков справа, двумя косо спадающими рядами орденов и медалей вдоль лацкана слева во всем его праздничном образе, казалось, не только не мог затмить, а лишь подчеркивал «будничность» старика-хозяина в его поношенной клетчатой рубахе, серых обвисших штанах, вытянутых и бледно-потертых на коленях, обутого в какие-то широкие… чоботы с вывернутым мехом в темно-рыжих пятнах. А ещё они, мужчины, не могли не заметить, что крупные звезды на погонах полковника в удачно отраженном под нужным углом свете люстры неестественно сверкали явно вручную отшлифованными гранями, хотя «по уставу» им бы мутно желтеть своей фабричной мелкоребристостью.

-Молодцом, Лев Александрович! Молодцо-ом! - оценил Петр, отвечая на устремленный на него будто ожидающий похвал взгляд Марциевского. - И на   каких фронтах воевали?

-На разных. Я ведь дальний бомбардировщик, - произнес с достоинством Марциевский, повернулся и пошел обратно, на ходу снимая пиджак.

-А дядя Лёша тоже за родину погиб? - спрашивает Юрка, обращаясь с видом серьёзным через стол, к Петру Михайловичу, папиному другу. Костя недавно рассказал ему всё - и про гибель, и про похороны.

-За ро-одину, - опустив взгляд и покивав будто устало, произнес тот медленно, и Костя… Он поражён был тоном, каким Петр это слово не сказал, а выговорил. И он так его выговорил, так, как… нельзя вот так - о Родине. Он  Родину одним этим словом, тоном одним будто... размазал. И словно и сам уловив этот тон и желая поправиться, сменить тему, Петр взглянул на Юрку, на коростку  на нижней губе его, оценил: - Да ты тоже, Юрик, смотрю - не из хлюпиков. Надеюсь, держал оборону! Навкладывал?

-А чо они - толпой! Все на одного.

-Я когда на Памире служил, сержантом, - продолжал Петр. - На меня тоже было - всем отделением. А я быстро отучил. Сегодня со мной по душам - впятером, а завтра я один на один - одному, но коротко и больно. Меня снова - толпой, как ты говоришь, а я завтра один на один - второму, в глаз. Меня опять толпой, - а завтра я один на один - третьему, - показал Петр коротким замахом кулака, что он сделал с третьим, - да Костя засмеялся, остановил бойцовский пыл его:

-Ну, ты научишь сейчас, научишь, Петр Михайлович, парня у меня.

-А что делать? Всё это - подростковые проблемы социализации. Иначе затопчут.

-А что, Юрик, папа рассказывал, что ты лётчиком хочешь стать? - спрашивает Марциевский, поглядув на Юрку так, будто явно что-то задумал и что-то такое… хитрое.

-Да, - закивал Юрка.

-Будущий защитник воздушных рубежей! - говорит с гордостью Костя. - У него все книжки - про авиацию.

-Ла-адно. А скажи тогда. Вот в воздушном бою пошёл ты, скажем, в атаку, какой тебе держать угол атаки?

-А-а, дядя Лёва! Не подло-овите! - заулыбался уверенно-радостно Юрка. - Угол атаки - это угол подъема передней части крыла по отношению к воздушному потоку. Его ещё на заводе устанавливают, ещё когда самолёт конструируют. И он у разных типов самолётов разный

-Правильно. И что-то я запамятовал, у кого он больше - у «кукурузника» или «ястребка»?

-Конечно, у «кукурузника». У тихоходных он всегда больше.

-А... что такое... кабрирование?

-Это когда самолёт вот так летит, носом клюёт, - изобразил Юрка рукой перед собой волнообразную линию, «ныряя» пальчиками.

-И чем опасно?
-В пике сорваться может. От потери общей линейной скорости.

-Ну, Юрик! Пятерка тебе с плюсом! Тогда мы с тобой друзья-а-а! - в полном восхищении мотая «львиной гривой» своей и пучась на Юрку глазами в нездорово-красных веках, говорил Марциевский. - Я тебе рекомендацию напишу, тебя в летное без экзаменов примут. Ты погляди, какие познания! Такие тонкости! - продолжал восхищаться полковник, обводя взглядом взрослых.

-Молодец, Юрик! - оценил Петр. - Главное - знать, что ты конкретно в жизни хочешь.

-Вот Ванечка у нас. У него без проблем. Он уже социализировался, - говорит счастливая Нина, обнимая за спину младшего сына, сидящего справа от неё, и легонько прижимая его к боку. - У него уже девушка.

-Красивая? - спрашивает Петр, с отеческой улыбкой глядя на Ванечку.

-Только всё время причёсывается, - говорит недовольный будто этим Ванька, разворачивая очередную конфетку.

-Так это она ведь для тебя причёсывается. Ещё больше понравиться тебе хочет. Вон мама твоя тоже ведь для папы причёсывается.

-Так уж и прямо. Это я для себя причёсываюсь. А если папа думает, что для него, так и пусть себе думает, - говорит Нина, хитровато-счастливо. При этом она так быстро обернулась к мужу, сидящему слева, что хвостик волос на розовой резиночке взмахнулся кокетливо, чёлочка дрогнула мило, а полный любви и нежности взгляд говорил будто, что никаких сомнений, конечно, для него и для него только.

-Ну, если уже для тебя причёсывается, так наверно замуж потом захочет. Ты на это как? - с видом серьёзным осведомился Петр, снова обращаясь к Ване.

-А чтобы готовить умела. Как мама.

-Всё правильно. У нас, у мужиков, с этим - конкретно! - говорит Петр, сжимая правый кулак и с видом, будто у них с Ванькой разговор свой, особый. -   Ты что любишь?

-Сырники. И чтобы со сметанкой.
-Та-ак. А ещё-о?
-Блины с мяском
-А, блинчики с мясом. Неду-урно! Конкре-етно! Ну, вот, как до дела дойдёт, то есть - замуж, ты разъясни ей конкретно, что часто причёсываться - это, конечно, хорошо, но чтобы на завтрак всегда - строго! - сырнички в сметане, а на ужин - блинчики с мясом. Или наоборот.

-Ну, ты, Пётр Михайлович, ты сына у меня сейчас настроишь, так ни одна потом!.. В таком режиме! - говорит и смеется Костя

-Не, а что нам. Мы мужики конкретные. У нас с этим строго.


-Вот завтра к бабушке с дедушкой поедем, так будут тебе там и сырнички, и блинчики, - обещает Нина, обнимая Ванечку опять за спинку и целуя его в темя.

-Ребята, я вот смотрю на вас - какая вы семья замечательная! - говорит Пётр с коротким радостным вздохом, оглядывая через стол Некрасовых. - Какой у вас микроклимат чудный! В немногих семьях так. В немно-огих. А больше - пень да колода.

-И кого это вы будто бы имеете в виду? - спрашивает Ланская, плуобернувшись вправо, в сторону мужа, и чуть воздетой правой же бровкой давая понять, кого - она - имеет в виду.

-А я в виду имею соседа моего по даче, - спокойно говорит Пётр. - Представляете - рыбак-фанатик. Просто - фанатик. Севернее нас уже южная Карелия, тысяча озер и всё такое. А вот рядом, в округе, как назло, ни одной речки, пригодной, как он считает, ему для рыбалки. И он, представляете, на выходные, на мотоцикле за тридцать семь километров на какое-то очень уж рыбное озеро гоняет. В пятницу уедет, в понедельник утром - на работу к десяти. Директор местного краеведческого музея. И все выходные и праздники он там. И дело не только в рыбалке, а что-то  в семье у него - нелады. Не знаю, но он как будто спасается на эти два дня. Мы сегодня приехали рано, не на нашем обычном поезде, я сходил на Белую, полюбовался видами, благо, тут идти триста метров. Если бы Мальков этот - фамилия такая у него, смешная  - вдруг тут оказался, он бы, мне кажется, всё на свете бросил, а сюда бы и жить переехал: тишина и река под боком. Что-то в семье у него. Что-то странное. Да, а что это мы? Коньяк выдыхается, - вдруг вспомнил Пётр, собираясь наполнить рюмки..

-А это ничего - под градусом в парную? - спрашивает Ланская, и все вспомнили, что топится баня и что наверно уже протопилась. Полковник оживился, поднялся торопливо, сообщил радостно, что у него уже «там всё запарено», спросил, глянув на Сморкалова старшего:

-Анисимыч?

-Уж завтра я. Это что за баня? Даже каменки нет. Пар-то как поддавать? - говорит недовольно-равнодушно Михаил Анисимович. - У меня вон было - ковшик замахнёшь, так тебе и  - Африка! Уши в трубочку!

-Так мы ведь не взаправду. Мы только проверим готовность к полётам, - уточняет Марциевский.

-Печь на курьих ножках!


Костя тоже встал, чтобы идти, а за ним, помедлив, с видом будто обреченным, и Пётр.

-Осторожно там, смотрите, - предупреждает Нина мужа. - Да недолго. Нам ведь домой ещё. Полотенце вон прихватила тебе, в сумке.

-Да мы ведь только так. Только протокол приёма-сдачи объекта подписать, - смеется Костя.

(Продолжение следует)