6. Павел Суровой Госпожа Англии

Глава VI. Июльская жара и холод измен

 Шел 1136 год. Ожидание, затянувшееся на долгие месяцы, превратилось для Матильды в медленную пытку. Пока она была скована очередной беременностью в душных покоях замка Фалез, вести из-за пролива долетали до неё, словно удары хлыста.
Стефан Блуаский не просто захватил трон — он обосновался на нем с грацией балаганного фокусника, который убедил толпу, что корона всегда принадлежала ему.

 Но самым страшным ударом стали слухи. Слухи, которые Гастон де Периньи был вынужден передавать своей госпоже, чувствуя, как каждое слово оставляет горький привкус на языке.
Июль в тот год выдался немилосердным. Воздух в Нормандии застыл, тяжелый и густой, как патока. В покоях Матильды окна были распахнуты настежь, но даже из сада не доносилось прохлады — лишь запах пересохшей земли и жужжание жирных мух.

 Матильда сидела на ложе, обложенная подушками из лионского бархата, чья ворсистая ткань только усиливала жар. Её живот, тяжелый и огромный, мешал ей дышать. Она была в одной камизе из тончайшего белого льна, волосы её были распущены и влажными прядями падали на плечи. На лбу выступили капельки пота, но взгляд оставался всё тем же — стальным и немигающим.

 Гастон стоял у входа, прислонившись к прохладному камню косяка. Его верная кольчуга была оставлена в казарме — в такую жару металл обжигал кожу, и он был одет в простую тунику из некрашеного полотна, подпоясанную широким ремнем. В руке он держал свернутый пергамент, скрепленный печатями, которые он сам вскрыл час назад.

— Говори, Гастон, — прошептала Матильда. Её голос был слаб, но в нем вибрировала ярость. — Я вижу по твоему лицу, что Стефан придумал новую сказку для своих английских подданных.
— Мадам, вам нужно беречь силы... Лекарь сказал...
— К черту лекаря! — она резко дернулась, и гримаса боли исказила её лицо. — Говори! Что они болтают в Лондоне?

 Гастон вздохнул, расправив пергамент.
— Стефан рассылает письма епископам и папе. Он утверждает... — Гастон замялся, его рука невольно сжалась в кулак. — Он утверждает, что ваш брак с графом Жоффруа незаконен, потому что ваша мать, королева Эдита-Матильда, была монахиней в Уилтоне до того, как ваш отец взял её в жены. Он говорит, что она нарушила обет, а значит... вы — бастард.

 Тишина, последовавшая за этими словами, была страшнее любого крика. Матильда медленно приподнялась на локтях. Её ноздри трепетали.
— Бастард? — выдохнула она. — Я — дочь короля, внучка Завоевателя, Императрица Рима... Он смеет называть меня незаконнорожденной, чтобы оправдать свою кражу? Этот трус, который сбежал с «Белого корабля», потому что у него, видите ли, «прихватило живот»?

— Люди верят ему, мадам, — тихо произнес Гастон, подходя ближе. — Англичанам нравится эта легенда. Наш добрый Стефан кажется им защитником святых обетов. А бароны... они получили от него подтверждение своих лесов и прав на охоту. Им плевать на чистоту вашей крови, пока у них полны закрома.
В этот момент в комнату, гремя сапогами и шпорами, ворвался Жоффруа. Он только что вернулся из карательного рейда по границам Анжу. Его лицо было покрыто слоем дорожной пыли, через которую проступали полосы пота. На плече у него был алый след — запекшаяся кровь, то ли своя, то ли чужая.

 Его внешность в этот миг была пугающей. Исчез изящный юноша — перед Матильдой стоял хищник, почувствовавший вкус крови. Его глаза горели лихорадочным блеском.
— Слышали новости? — Жоффруа швырнул свои забрызганные грязью перчатки на стол, прямо на серебряный поднос с фруктами. — Папа Иннокентий признал Стефана! Наш святой отец в Риме решил, что корона Англии слишком тяжела для женской головы.

 Матильда вскинула голову.
— И что же вы, мой доблестный супруг? Снова скажете мне ждать погоды у моря?
Жоффруа подошел к ней, и Гастон заметил, как он грубо схватил её за руку.
— Я буду жечь Нормандию, пока каждый замок не признает моего сына Генриха наследником! Англия? Оставьте Англию Стефану, пока он не подавится ею! У меня здесь дел по горло. Бароны бунтуют, Се горит, в Аржантане предательство... Я не дам вам ни одного рыцаря для прогулки в Лондон, пока здесь земля не станет твердой под моими ногами!

 — Вы трус, Жоффруа, — прошипела Матильда.
— Я — реалист, мадам! — выкрикнул он ей в лицо. — Гастон, уведи её лекарей, пусть готовятся. Пора ей разродиться этим бременем, чтобы она перестала бредить троном, до которого три дня пути по большой воде!
Он развернулся и вышел, оставив за собой запах гари и разочарования.

 Той ночью, 22 июля 1136 года, замок Фалез содрогался от криков Матильды. Гастон сидел на ступенях лестницы, ведущей в её покои. В руках он держал свой меч, обнаженный и положенный на колени. Это был его ритуал — пока госпожа боролась со смертью, рождая новую жизнь, он охранял её покой от невидимых врагов.
Когда дверь наконец отворилась, и повитуха вынесла сверток, Гастон поднялся.
— Мальчик, — устало сказала женщина. — Третий. Назвали Гильомом.

 Гастон вошел в комнату. Матильда лежала, совершенно истощенная. Её лицо казалось прозрачным в свете догорающих ламп. Она посмотрела на Гастона и едва заметно указала на окно, за которым начинало сереть небо — предвестник нового знойного дня.
— Он думает, что я сдалась, Гастон... — её голос был едва слышен. — Он думает, что дети — это мои цепи.

— Мессир Жоффруа не знает вас так, как я, мадам.
— Верно. Подойди.
Гастон опустился на колени у кровати. Матильда положила свою слабую руку на его широкую ладонь.
— Стефан называет меня бастардом. Рим отвернулся от меня. Муж предал мои мечты ради нормандских пастбищ. У меня остался только ты... и мой брат Роберт Глостерский. Пиши ему, Гастон. Тайно. Скажи, что я готова. Скажи, что если Англия не хочет принять свою Госпожу добровольно — она примет её в огне.

 Гастон почувствовал, как пальцы Матильды впились в его кожу с неожиданной силой. В этом жесте была вся её жизнь: борьба, боль и нечеловеческое упрямство.
— Я напишу, мадам. И я найду способ доставить письмо Роберту, даже если мне придется переплыть пролив на обломке весла.

 — Хорошо... — она закрыла глаза. — Теперь иди. Мне нужно набраться сил. Нам предстоит долгая война, Гастон. Война, в которой не будет пленных.
Гастон вышел из покоев. На дворе замка он увидел Жоффруа, который уже сидел в седле, отдавая приказы о выступлении на восток. Граф был занят своими землями. А Гастон, глядя на рождающееся солнце, понимал: истинная история Матильды начинается только сейчас. И он, Гастон де Периньи, будет тем пером, которое напишет её — не чернилами, а кровью предателей.