Книга 5 Глава 1. Всё должно быть обслюнявлено

Дети. Анатомия параллельной реальности.

proza.ru/avtor/olegbi4&book=15#15

Часть I. ЭТОЛОГИЯ ПЕСОЧНИЦЫ (Поведение, которое нас бесит)

Глава 1. Ротовой период: почему всё должно быть обслюнявлено

«Вы когда-нибудь задумывались, почему годовалый ребенок, оказавшись на полу в прихожей, первым делом тянет в рот не яркую игрушку, а пыльный ботинок гостя? Почему диванная подушка, пульт от телевизора и хвост мирно спящего кота проходят обязательную процедуру увлажнения слюной? Ответ вас удивит. И, возможно, заставит иначе посмотреть на слово „гигиена“. А заодно — с большим сочувствием отнестись к тому мокрому безобразию, которое творится у вас в гостиной. Добро пожаловать в мир, где язык — главный инструмент познания, а ботинок — деликатес, полный загадок».

Лаборатория на кончике языка: почему глаза подождут

Взрослый человек — существо визуальное. Мы смотрим на предмет, оцениваем его форму, цвет, предполагаемую функцию, проводим мгновенный социальный анализ («А что подумают люди, если я это лизну?»), и только потом, если это еда, отправляем в рот. Мы — заложники зрения и социальных норм. Ребёнок — свободный художник и естествоиспытатель. Он познаёт мир ртом. Это не метафора и не фигура речи. Это чистая, неприкрытая физиология, с которой нам, цивилизованным взрослым, приходится смиряться.

Представьте себе самую чувствительную часть вашего тела. Кончики пальцев? Веки? Нет. У младенца губы, язык и нёбо — это одна сплошная гиперчувствительная зона, настоящий Клондайк нервных окончаний. Плотность тактильных рецепторов там зашкаливает настолько, что любой предмет, попавший в эту «зону тестирования», выдаёт объём информации, сопоставимый с тем, что взрослый получает, разглядывая вещь под электронным микроскопом, ощупывая её в полной темноте и параллельно читая о ней статью в Википедии на трёх языках.

Вот представьте, что вы взяли в руку морскую гальку. Вы видите: «Серый камень, гладкий, прохладный». Всё. Скучно. Теперь представьте, что вы её лизнули. Вы почувствовали: «Солёный привкус тысячелетнего моря, микроскопическую шершавость песчинок, въевшихся в поры, ледяную твёрдость минерала и странный металлический отзвук на кончике языка». Вот именно так, и даже ярче, чувствует мир младенец, когда тянет в рот край ковра. Температура волокон. Упругость ворса. Электризация синтетики. Вкус пыли, которая, кстати, на 80% состоит из вашей собственной кожи (приятного аппетита). Даже звук — да-да, поскрести молочным резцом по пластиковой ручке погремушки — это тоже акустические данные, которые мозг жадно всасывает вместе со слюной.

Мир для годовалого человека — это бесконечный шведский стол с неизвестными блюдами. И он — мишленовский дегустатор, командированный в нашу квартиру. Он обязан попробовать всё. Потому что его мозг ещё не умеет строить абстрактные модели. Он не может представить, какой на вкус пульт от телевизора (спойлер: пыльный пластик с нотками жирных пальцев). Он должен это знать. Причём знать на уровне тела, на уровне рефлекса, который останется с ним на всю жизнь. Вы никогда не задумывались, почему некоторые текстуры вызывают у нас почти физическое отвращение или, наоборот, странное успокоение? Например, ворсистый персик, от которого сводит скулы, или влажный песок, пересыпающийся в горсти? Или почему у вас внутри всё переворачивается от звука пенопласта по стеклу? Корни этого глубинного знания уходят именно туда, в младенчество, в тот самый момент, когда мы впервые обслюнявили мамин тапок или лизнули батарею отопления. Это не каприз. Это настройка нейронных связей под названием «что есть этот мир».

Приматы, козявки и секретное оружие иммунитета: как мы устроили апокалипсис в детской

Если бы дело было только в любопытстве, эволюция, этот ленивый и экономный прораб, могла бы придумать что-то менее рискованное. Ну, например, выдвижные сенсоры на пальцах, как у насекомых, или ультразвуковой эхолот. Но эволюция работает с тем, что есть. А «то, что есть» у нашего отряда приматов — это древняя, как мир, привычка всё тащить в рот.

Понаблюдайте за детёнышами шимпанзе. Они делают то же самое, что и ваш карапуз в песочнице. Они облизывают ветки, листья, камни, друг друга и — простите за натуралистичность — экскременты матери. Это не признак скудоумия. Это выживательная стратегия высшего порядка. И вот тут кроется самый интересный и самый шокирующий для современного родителя, вооружённого «Доместосом» и влажными салфетками, механизм.

Ребёнок, слюнявя грязный камень или тот самый злополучный гостевой ботинок, не просто «ест грязь». Он работает биологическим дроном-разведчиком. Он собирает биологические образцы. В его обильной, богатой ферментами слюне растворяются местные бактерии, споры грибков, вирусы, частицы пыльцы и плесени. Всё это превращается в жидкий «отчёт о санитарной обстановке» на вверенной территории. Дальше включается механизм, который учёные называют «иммунологической обратной связью через грудное вскармливание».

Происходит магия, достойная пера фантаста. Ребёнок глотает этот «коктейль среды». Часть компонентов через слизистую кишечника (да-да, всё связано) и через лимфоидную ткань глотки даёт сигнал его собственной, пока ещё «спящей» иммунной системе. Но куда важнее обратная связь с матерью. Во время кормления, через микротрещинки на сосках и через рецепторы, организм матери получает этот отчёт. «Внимание, код красный! На объекте обнаружена пыльца берёзы, штамм кишечной палочки из лужи у подъезда и шерсть соседской таксы», — как бы говорит младенец через слюну. И молочная железа, этот высокотехнологичный фармацевтический завод, начинает синтезировать персонализированную вакцину. В следующей порции молока будут содержаться специфические антитела (IgA) именно к тем микробам, которых ребёнок только что облизал на полу.

Получается гениальная и немного пугающая схема: младенец — это биологический дрон-разведчик, который ползает по квартире, собирает пробы и через материнскую грудь заказывает себе индивидуальное лекарство. Мы, современные родители, конечно, всё портим. Мы истошно кричим: «Выплюнь бяку!», мы заливаем полы хлоркой, мы стерилизуем соски в кипятке и носимся с антисептиками, как с ядерным чемоданчиком. Мы разрываем эту древнюю, отточенную миллионами лет связь. Мы лишаем иммунную систему «полевых данных», заставляя её скучать и сходить с ума от безделья. А потом удивляемся, откуда у ребёнка аллергия на пыльцу берёзы в пять лет или астма на кошачью перхоть. Его иммунитет просто не получил вовремя те самые фотографии «фоторобота» преступника. Он не знает, что берёза — это мирный бюргер, а не террорист-смертник. И когда он встречает её в пять лет в парке, он устраивает войну с применением химического оружия — гистамина. «Гигиеническая гипотеза» — так это называют учёные. А мы называем это «ну вот, опять сопли до колен».

Немного Фрейда, щепотка нейробиологии и оральное всемогущество

Нельзя говорить о детях, сующих всё в рот, и не вспомнить дедушку Зигмунда Фрейда. Его идея «оральной стадии» психосексуального развития долгое время вызывала у приличной публики нервный смех, румянец на щеках или праведный гнев. Как это так — младенец получает удовольствие от сосания? Это же про еду, а не про... ну, вы поняли.

Фрейд, как это часто с ним бывало, угадал направление, но перепутал пункт назначения, привязав всё к либидо. Да, ребёнок получает колоссальное, всепоглощающее удовольствие от процесса. Но это не сексуальное удовольствие в нашем взрослом, генитальном смысле. Это удовольствие от всемогущества. Это чистый, незамутненный экзистенциальный восторг от контроля над реальностью.

Обратите внимание на трагедию младенческого бытия. Руки у него не слушаются. Это две хаотичные конечности, которые живут своей жизнью и норовят ткнуть в глаз. Хочет схватить игрушку — промахивается. Хочет подползти — падает лицом в ковёр. Мир огромен, неподатлив, жесток и насмехается над его беспомощностью. Но есть одна часть тела, которой он управляет идеально, филигранно, с самого первого вздоха. Это рот. Сосание — это первый в жизни акт абсолютно эффективного действия, первый успешный менеджерский проект.

Я присосался — пришло тепло и молоко. Я укусил маму за плечо — мама издала звук (ойкнула или засмеялась), и мир изменился. Я выплюнул невкусную кашу — и этот кулинарный ужас исчез из моего поля восприятия. Это и есть оральное всемогущество. Первая победа воли над хаосом материи. Первый опыт, когда связка «я хочу — я делаю» приводит к реальному, ощутимому изменению моего мира.

Психоаналитики скажут, что люди, «застрявшие» на этой стадии (из-за слишком раннего отлучения от груди или, наоборот, гиперопеки), потом всю жизнь грызут ногти, курят, переедают, грызут ручки на совещаниях или болтают без умолку. С точки зрения нейробиологии это не «застревание», а попытка взрослого мозга через оральную стимуляцию вернуть то блаженное состояние покоя, когда мир можно было успокоить и сделать понятным, просто взяв его в рот. Вот почему жвачка успокаивает перед экзаменом, а сигарета (не будем о вреде) кажется спасением в стрессе. Это привет из младенчества: «Засунь что-нибудь в рот, и хаос отступит».

Эпизод из жизни: История о потерянном всемогуществе и найденном ботинке

Помню одну историю, рассказанную моей знакомой, мамой полуторагодовалого Пети. Петя был гением орального жанра. Он мог распробовать на вкус угол стола, не обращая внимания на летящие щепки. В тот день к ним пришёл гость — солидный мужчина в дорогих ботинках из мягкой замши, только что привезённых из Италии. Ботинки были сняты в прихожей, как того требуют приличия. Пока взрослые пили чай на кухне, Петя совершал свой ежедневный обход территории. И нашёл Сокровище.

Знакомая говорит: «Я выхожу в коридор и вижу картину маслом. Петя сидит на попе ровно, привалившись спиной к стене, блаженно прикрыв глаза. В руках у него этот самый ботинок стоимостью в половину моей зарплаты. И Петя методично, с чувством, с толком, с расстановкой вылизывает языком замшевый носок ботинка. Не грызёт, не рвёт. Именно лижет. С таким выражением лица, будто он дегустирует винтажное бургундское».

Гость, конечно, был в лёгком шоке. А мама, прочитавшая черновик этой книги, не стала орать «Брось каку!». Она просто подошла, присела на корточки и сказала: «Петь, я всё понимаю. Замша — это очень интересная текстура. И вкус у неё, наверное, с нотками уличной пыли и кожи. Но давай мы эту информацию сохраним в архиве, а сенсорный голод утолим вот этим ребристым мячиком. У него тоже богатый внутренний мир». Петя, уважаемый как эксперт, снизошёл до замены. Всемогущество было восстановлено, ботинок спасён, а гость получил бесценную историю для своих друзей и, думаю, стал смотреть на детей с гораздо большим уважением.

Зачем нам это знать сейчас? Вместо заключения

Я пишу эту главу не для того, чтобы вы разрешили своему ребёнку есть песок ложками или закусывать собачьим кормом. Нет. Мир, увы, изменился с тех пор, как наши предки бегали по саванне с голыми пятками. В песке современной песочницы могут быть не только безобидные почвенные бактерии, но и осколки стекла, токсичные выхлопы машин, реагенты и продукты жизнедеятельности местных голубей, весьма далёких от санитарных норм. Бдительность никто не отменял.

Я пишу это для того, чтобы, когда вы в сто пятьдесят седьмой раз отдёрнете липкую руку малыша от его собственного рта или рта собаки, вы сделали это не с чувством брезгливости или раздражения («Ну что за поросёнок! Как не стыдно!»), а с пониманием и, возможно, с долей уважения. Вы прерываете не баловство и не попытку вас довести. Вы прерываете сложнейший химический анализ, сеанс спутниковой связи с иммунной системой матери и священный акт утверждения личной власти над вселенной.

Просто скажите: «Я понимаю, дружок, это невероятно интересно на вкус. Эти ворсинки, эта пыльца… это целая вселенная. Но давай сегодня ограничимся вот этой резиновой жирафой. Она тоже собирает данные, у неё есть рёбрышки и ушки, но у неё нет собачьих микробов и следов обувного крема».

И помните, когда в следующий раз ваша рука потянется к пачке чипсов во время просмотра сериала или к кончику ручки во время сложного разговора: тот взрослый, который сейчас брезгливо моет руки антибактериальным мылом, когда-то сидел на полу и, счастливо пуская слюни, грыз пыльный мамин тапок. И, судя по тому, что он выжил, оброс нейронными связями и читает эту книгу, тапок оказался не так уж и плох. Эволюция знала, что делала. Дайте и вы ей немного поработать.