Два Ефремовых в кадре

«Дни хирурга Мишкина». Фильм из тех, что перематываешь не пальцем, а ностальгией. Режиссёр Вадим Зобин, повесть Юлия Крелина — и сплошное созвездие имён, от которых в груди теплеет: два Ефремова, Болотова, Польских, Быков, Евстигнеев, Ромашин,Смоктуновский,Санаева.
Старею.
И это диагноз сладкий, как довоенный пломбир.

Но вот что странно.
 Всматриваюсь в молодого Мишу Ефремова — и вздрагиваю.
Он ведь не просто сын.
Он — отцовская тень, взбунтовавшаяся против законов оптики.
Та же чуть ленивая посадка головы, те же опасные паузы в речи, когда кажется, что актёр забыл текст, — но нет, не забыл: это он выдерживает драматургию молчания.
 А голос? Низкие обертоны, которые Евтушенко назвал бы «генами, поющими в унисон».

Хочется употребить слово «усыновлённый».
Михаила Ефремова после заключения взял под опеку Никита Михалков — и это правильно.
Актёр должен играть на сцене, а не, скажем, садиться за руль — и в этом, как в зеркале, отразилась вся ирония нашего времени.
 Олег Ефремов — живой классик, создатель «Современника», интеллигент с хирургической точностью жеста.
А Михаил… генетический слепок отца. Природа не терпит пустоты, зато обожает двойников.

Смотрю на них в кадре: отец — хирург Мишкин, сын — студент-медик Володя.
Они ведут диалог, а мне чудится, будто Фрейд и Чехов заказали соавторский сценарий.
Один Ефремов проигрывает другому партию в шахматы жизни — и доска здесь лицо.
Каждый жест, каждая морщина у старшего предсказывает мимику младшего лет через тридцать.

И здесь кроется главная аллюзия, которую я вынес из этого вечера: мы не выбираем своих масок.
 Нам их выдают в родильном зале вместе с первой аплодисментой.
Можно уйти в другую театральную систему, сменить режиссёра, даже фамилию, но тембр голоса и способ ломать хлеб за ужином — это не роли, это карма.

Так что синефилам — в самый раз такие ленты.
Старость не в том, чтобы любить кино семидесятых.
Старость — в умении разглядеть в чужом сыне отца, а в чужом отце — собственную неизбывную тягу к подлинности.

P.S. А Быков с Евстигнеевым в кадре — как лучшие друзья оперы: им не надо играть, они просто живут, и от этого немного страшно и очень хорошо.