Женитьба

     Зимой деревня замирает вместе со стреноженным ледовыми путами Днепром, окруженная молчаливыми березами в снежных белых пелеринах. Иду по единственной длинной улице. Широкие обочины засыпаны искрящимся на солнце снегом до самых заборов. Пытаюсь угадать, кто наведывает деревню в эту пору. Вот широко расчищенный подъезд к воротам, припорошенный недавно выпавшим снегом. Это дачники приезжают иногда среди зимы, чтобы наладить шашлыки и попариться построенной на берегу бане. Здесь -- нахоженная тропа ведет к калитке. Этот дом, скорее всего, принадлежит рыбаку, который наведывается сюда в выходные, чтобы, прихватив припасенные здесь снасти, спуститься к близлежащим заводям, а к вечеру с уловом поспешить к уходящему в Речицу автобусу. А вот неглубокие и узкие, выкопанные только на ширину лопаты тропки. Их с каждым годом становится все меньше. Это старики в меру своих сил расчищают выходы на дорогу, чтобы добраться до магазина или наведать коротающих здесь зиму односельчан.

     С нетерпением ждут они весну, и уже с первым теплом собираются на какой-либо скамейке у выцветшей калитки и не могут наговориться, вспоминая не очередную пережитую зиму, а то далекое, что, кажется, только вчера жило и проходило по этой широкой улице.

     У Ганны тяжело болел муж, и она долгое время не выходила к подругам на посиделки. Две ее соседки Люся и Мария, ставшие вдовами много раньше, встречают ее дежурным: «Ну, как ты крепишься?», и тут пускаются в обычные для пожилых женщин пересуды, полные мелочного хвастовства и обид. Это с молодыми не следует болтать о хороших зубах, как и тяжких страданиях. Молодость считает первое само собой разумеющимся и понятия не имеет о втором. А в старости столько тем для бесед, хотя неизбежно все они возвращают к ушедшим дням молодым.

     Люся всегда была девицей в теле, а сейчас стала толста так, что жир наплывал ей с подбородка на шею, даже через плотные чулки с лодыжек сплывал на растоптанные калоши, и делал ее похожей на тесто, убежавшее через край миски. Однако это не мешает ей весело глядеть на все вокруг и не укрощает ее бойкого с молодости нрава.

     -- Наконец-то ты, Ганна, на посиделки вышла, а то от Марийки, ты ж знаешь, слова не добьешься, -- Люся кивнула в сторону маленькой и худощавой товарки. – Еще отец мой говорил, если у рта нет морщин – значит молчун. Так погляди на нее – ни единой морщинки!

     Мария только улыбнулась тонкими губами и слегка махнула рукой: «Да о чем с тобой, старой, говорить? Лянуюся и язык томить». Люся безобидно ухмыльнулась. Затеялся привычный разговор. Перемололи косточки местной продавщице, которая ухитряется обсчитать старух даже при их небогатых покупках. Потом вспомнили непутевых детей, редко навещающих родителей. И разговор невольно вернулся к воспоминаниям об общей молодости, пережитой в одной деревне на одной улице.

     -- Вот ты кажешь, Люська, что я молчунья, -- вспоминает Мария, -- А когда мы узнали, как Ганна замуж выходила? Когда у нее с Борисом внуки появились. Да и то Борис по пьянке проболтался. А Ганна, что твоя шпионка. По ней так до сих пор бы не знали про их чудную свадьбу.

     …Почти полста лет прожили Ганна с Борисом, а она, как сегодня, помнит, как в тот вечер председатель сельсовета Павел Романович постучал в двери Ганниного дома. За ним со словами: «Мир в вашу хату» вошел лысоватый крепкий мужчина лет сорока. «Старик», -- отметила про себя Ганна. За ним в черной из грубой телячьей кожи куртке вошел молодой круглолицый парнишка.

     -- Вот, Ганна, привел тебе постояльцев из геологической партии, -- объявил, как дело решенное, председатель. – Ты в доме одна, места хватает, а с хлопцами веселее, да и платить тебе экспедиция за постой будет.

     Отец у Ганны погиб в партизанах, а мать перебралась в соседнюю деревню к старшей дочке, которая недавно четвертым ребенком разрешилась. Жила Ганна в небольшой каморке за печкой, а «передняя» пустовала. Здесь на стоявших у противоположных стен кроватях геологи и расположились. Старшего звали Васильевичем, и был он в экспедиции топографом, второй – Олег -- рабочим. В «холодной» появились длинные полосатые рейки, какие-то приборы на треногах, которые каждое утро Олег вытаскивал к подъезжавшей за топографами машине.

     Тут впервые Ганна пожалела, что не было у нее хозяйства, кроме пол дюжины кур. Но геологи выписывали в колхозе мясо, кое-какие овощи, а Ганна приносила с фермы, где работала, парное молоко. Теперь она старалась не задерживаться на работе, надо что-то было приготовить мужикам на вечерю. Утром она вставала пораньше, готовила завтрак и собирала что-нибудь мужикам на обед в поле.

      Скучала Ганна только в выходные. Васильевич был человеком семейным и уезжал в город. А Олег уходил на базу экспедиции. Здесь, в осиновой рощице на околице расположились гаражи, небольшая конторка и пару жилых вагончиков. В них жили холостяки, которые проводили время весело: на реке, охоте, да, бывало, за изрядным застольем с танцами и песнями.

     Иногда и Васильевич с Олегом, особенно в зимние вечера, после дня, проведенного в поле, приносили бутылочку. Ганна тоже не чуралась рюмочки и всегда выскакивала из-за стола, когда подвыпивший Васильевич начинал подзадоривать Олега: «Посмотри, какая девка! Кровь с коньяком! Мне бы лет пятнадцать сбросить!». Бабы на ферме, тоже подначивали Ганну: «Не упусти хлопца. Молодой, красивый, да и зарабатывает прилично».

      Ганна и сама чувствовала, как при появлении Олега кровь приливает к ее  лицу, как вздрагивает она при нечаянном прикосновении к его руке. Но Олег, когда случалось оставаться наедине с девушкой, терялся и старался быстрее найти повод, чтобы ретироваться.

     Но вот как-то зимним субботним вечером, когда Олег должен был ночевать  в вагончике на базе, его мокрого и холодного притащили в дом друзья. Оказывается, были они на рыбалке на Днепре, да Олег по неопытности провалился в полынью. Ганна заставила Олега раздеться, вытерла льняным рушником, натерла гусиным жиром и уложила на печь. Друзья, еще выпив, ушли в свой вагончик, наказав следить за другом, а Ганна несколько раз среди ночи поднималась на приступку печи, прислушивалась к дыханию Олега. Когда уже под утро она протянула руку, чтобы удостовериться, нет ли у него жара, тот ухватил ее за кисть и потянул к себе.

     С тех пор Олег уже не уходил ночевать на базу, приносил продукты, с получки покупал нехитрые подарки. Шло время, а в их отношениях ничего не менялось. Ганна боялась спугнуть свое счастье лишними вопросами, а Олега, казалось, все устраивает. Но ближе к осени Ганна почувствовала, что беременна. Олег принял это известие без восторга, обреченно заметил, что «надо что-то делать», предоставив Ганне решать, что именно.

     К осени беременность Ганны первой заметила мать, приехавшая навестить дочь. И Ганна решилась. Она отправилась в сельсовет к Павлу Романовичу. Упросила расписать их с Олегом тихо и без огласки, совестно было идти «под венец» брюхатой. Договорились на субботнее утро. Свидетелями должны были стать Васильевич и приехавшая на день ради этого сестра Ганы Тамарка.

     С вечера в пятницу Ганна наготовила угощенья, чтобы отметить свадьбу  прямо в сельсовете. Намечалось, что на торжестве должны были присутствовать только молодожены, свидетели, Павел Романович и секретарь сельсовета со смешной фамилией Карака.

     Олег ушел отмечать «мальчишник» и нашла Ганна его только под утро, спящим в одном из вагончиков на базе экспедиции. Здание сельсовета находилось на другом краю деревни в бывшем помещении правления колхоза, которое после очередного укрупнения перебралось в соседнее село. Поговаривали, что хотели перенести и сельсовет, да пожалели Павла Романовича, ветерана войны, которому до пенсии оставалось совсем немного. Двигались, молча, как партизаны, гуськом, только Олег с похмелья, пытаясь скрыть волнение, что-то напевал и выпадал из строя.

     Павел Романович тоже шел в сельсовет с неохотой. Надо же было согласиться на эту из серии старинных романов женитьбу! Павел Романович слыл человеком творческим. Самоучка художник-пейзажист, он не продал ни одной картины, но его посягательства на искусство пользовалось неизменной поддержкой односельчан, и в каждой хате красовалось как минимум одно его великолепное творение. В сельском Совете на стенах рядом с портретом Карла Маркса тоже висели пейзажи Павла Романовича. И каждый раз, когда он пытался подарить один из них кому-нибудь из нередко навещавших Совет членов комиссий, те всегда находили вежливый повод отказаться от презента.

    Председатель сельсовета был в деревне что-то вроде приходского священника. Ни одна свадьба, родины или поминки не обходились без него. Из дома, даже в огород, он не выходил, не одев галстука. Этот атрибут он считал главным в гардеробе интеллигента. А его черную фетровую шляпу знал каждый мальчишка в деревне. На любое застолье, зимой и летом, он являлся обязательно в ней, а, уходя, оставлял ее где-нибудь на печи или шкафу. Никто ему об этом не напоминал, потому что знали, наутро он обязательно придет ее искать, а заодно после уговоров примет чарку «на поправку».

     Накануне тоже в деревне был подобный повод -- родился младенец, и представители сельской власти Павел Родионович и Карака, конечно же, были в числе почетных гостей. За шляпой Павел Родионович зайти не успел, думал наведаться после окончания процедуры заключения брака между Ганной и Олегом. К тому же Павел Родионович вспомнил, что они с Каракай были приглашены в этот день на большую кабанью охоту, которую проводил председатель колхоза.

     В кабинете они с Каракай, чтобы подготовится к торжественной церемонии, попили прямо из графина водички, вынули из сейфа чистый бланк брачного свидетельства и журнал  для регистрации. Павел Романович с нетерпением ждал молодых, но, когда  увидел жениха, то не удержал раздражения, официально повысив голос:

     -- Что же это вы, молодой человек, с самого утра и уже налакались? Постыдились бы хоть невесты, да этого торжественного события.

     -- Да чего там, -- не ожидавший подобного поворота Олег инстинктивно стал обороняться, -- я хоть сейчас по половице пройду. Нечего тут! Ну отметил с друзьями. В общем, давай, расписывай, чего тут разглагольствовать.

     Услышав эту отповедь, председатель сельсовета помрачнел и насупился, он был человек вспыльчивый и не любил грубости, и сказал очень решительно:

     -- Я тебя в таком виде расписывать не могу и не стану. Ступай домой и протрезвись. Захлопнул папку с документами, словно мышеловку.

     Услышав это, Ганна бросилась к Павлу Романовичу, уж больно боялась она упустить Олега, после стольких трудов.

     -- Да нельзя нам откладывать, Павел Романович, вы же видите.

     -- Жалко мне тебя, Ганна, хорошая ты девица, но, пойми, не могу я расписывать пьяного человека. Не по закону это. Как ты могла привести его в подобном виде!

     -- Да, может он и не пошел бы, трезвый-то, -- со слезами выдавила Ганна и тут же с надеждой взглянула на председателя. – Павел Романович, идите по своим делам, а нас с Олегом оставьте здесь на пару часов. Вот увидите, он протрезвеет. Не могу я выйти отсюда без росписи. Следующий раз я сюда его на аркане не затащу.

     -- Хорошо, -- Павел Романович начал отходить от обиды, – даю вам два часа. Только давайте ждите не в Совете, мало ли кто может прийти.

     Свидетель Васильевич безразлично и жестоко зевнул, как собака на морозе, и выдал:

     --  Вот так, как жениться, то жених простыл, то свечек не купили, то попа черти уволокли.

     Сестра Ганы Тамарка тут же запричитала:

     -- Да некогда мне тут два часа торчать. У меня автобус, дети ждут.

      Карака как секретарь сельсовета и официальное лицо ответственно заявил: «Думаю, это вопрос мы решим», и пододвинул свидетелям журнал: «Вот здесь распишитесь и можете идти».

     Во дворе находился гараж с калиткой, встроенной в ворота, и без единого окна. Он тоже остался в наследие от правления колхоза. Машины, конечно же, в сельсовете не было. А гараж председатель и секретарь использовали исключительно для «личных» приемов. Здесь был стол, на котором стояли  графин с водой и граненый стакан. Рядом шаткая табуретка и большой диван с высокой спинкой, обтянутый потрескавшимся кожезаменителем.

     По просьбе Ганны Павел Романович запер ворота гаража.  И не успели они с Каракай отойти от сельсовета, как их догнал председательский «козлик» -- охотничья бригада их уже заждалась.

     Охота была удачной. Компания собралась серьезная. Кроме председателя колхоза и его заместителей, приехало районное начальство. Организовывали загон егеря и местный участковый. Дичи набили прилично, поэтому шулюм был наваристым, а застолье длинным, с солидной выпивкой, песнями и бесконечными разговорами, за которыми время пролетело незаметно.

     … Не успел наутро Павел Романович проснуться, как в избу ввалился взволнованный Карака:

     -- Романович, ты помнишь, что мы вчера с тобой учудили?

     И тут же и так не здоровый мозг Павла Романовича пронзила острая боль – Ганна!

     Через минуту они, оборачиваясь, чтобы кто-нибудь ни заметил их поспешности, быстрым шагом направились в сельсовет.

     -- Ганна-то тяжелая, как бы что не вышло. Как бы, того, в суд на нас они ни подали, -- бубнил Карака.

     -- Да замолчи же, ради Бога, -- перебил его Павел Романович. – И чего я их вчера не расписал. Не расписывал что ли пьяных и поизряднее.

     -- А, может, выбрались как, попросили кого? – не успокаивался Карака. -- Вот звон пойдет по деревне! Жениха с невестой в гараже заперли.

     Когда они отперли ворота гаража, молодожены с нетерпением ожидали у выхода. Ганна продрогшая и бледная, а Олег тихий и совершенно трезвый.

     -- Что же вы людей не позвали? – пытаясь как-то оправдаться, залепетал Карака.

     -- Да вот она не разрешила, -- ответил Олег. – Стыдно, говорит, скажут, жениха в застенках держали, чтобы женился.

     С официальной частью порешили быстро, а потом сели за стол тут же, в кабинете. Благо погода стояла прохладная и продукты, которые Ганна принесла из дома и оставила в сельсовете, сохранились. На столе, где Павел Романович собирал свих активистов, появилось нежнейшее с прослойкой сало, домашняя колбаса, жареная речная рыба. Уже тогда Ганна славилась на всю деревню своими огурцами. Огурцы у неё в кадушке выходили один к одному – крепкие, плотные под зубами хрустят, как свежие, и цвета зеленого, точно вот сорваны с грядки, а запах от них необыкновенный, такой, какой бывает только в жаркий полдень на огороде: и  хрен, и тмин, и мята, и чеснок, и смородиновый лист – одно другое дополняет, одно с другим сливается в сладостный, щекотливый, веселый букет.

      После выпитого произошедшее все уже воспринимали как приключение.

     -- После таких испытаний семья у вас получится крепкая, -- предрек тогда Павел Романович и снял со стены свой живописный шедевр, на котором  можно было угадать старую ветлу на берегу Днепра.

     Рассказывать об этом происшествии никому из ее участников не было резона. Васильевич вскоре уволился, сестра Ганны Тамарка перебралась в город, поэтому и узнали в деревне об этой чудной свадьбе только через много лет. А семья у Ганны с Олегом действительно оказалась на зависть многим сельчанам. Картина же с ветлой на берегу до сих пор висит в избе у Ганны.