Мерзлота

Мишка родился в окрестностях Речицы. В деревне на берегу Днепра. Мать всю жизнь трудилась в полеводческой бригаде местного колхоза, а отец – механиком на речном буксире. Буксир таскал баржи со щебнем из Микашевичского карьера по Припяти, затем по Днепру плоть до Орши и по Березине доходил до Бобруйска. В старших классах отец на каникулах брал Мишку с собой в рейс. На правах юнги тот драил палубу, помогал отцу в дизельной, с бравым видом принимал и отдавал швартовы в речных портах небольших городков. Когда на пути попадались пляжи или показывались деревенские мальчишки, ловившие рыбу, стоя по колено в воде на прибрежных отмелях, он напяливал форменную отцовскую фуражку и важно прогуливался вдоль борта буксира.
Однажды на высоком берегу Днепра он увидел буровую вышку. Они в то время стали уже не редкостью на Полесье. Буровая поднималась выше корабельных сосен, и ее ажурный силуэт словно парил в легких  облатках белых облаков. «Вот бы забраться на самый верх буровой, -- мечтал Мишка, -- и оттуда посмотреть на нашу землю!».
Учился Мишка неплохо, и дело шло к тому, что после окончания десятилетки путь ему по отцовским стопам -- в Гомельское речное училище. Но, уже окончив школу, он увидел в местной газете объявление о наборе в Дрогобычский нефтяной техникум. В то время не профессия потянула Мишку, а желание увидеть что-то новое:  далекие и загадочные Карпаты и город с чудным названием Дрогобыч. Все это ассоциировалось в молодой душе с неведомой жизнью, радостью приключений и свободой. И в мыслях у Мишки не было, что он просто может не сдать экзамены или не пройти по конкурсу. И, действительно, поступил он легко.
… Антон приняли в техникум практически без испытаний. Еще бы! Сержант-ракетчик, только что отслуживший срочную, да еще имевший доармейский опыт работы слесарем в управлении буровых работ. Его тут же назначили старостой группы. Антон козырял перед своими однокашниками, и буровой-то толком не видевших, профессиональными терминами: УБТ, НКТ, привентор, кран-блок. А когда нарисовал на классной доске схему нефтяной скважины, все время повторяя, что похожа она на телескопическую вышку, только перевернутую в землю, вчерашние школьники просто заглядывали ему в рот.
Мишка был равнодушен к Антоновым потугам. Он меньше всего думал об учебе и будущей профессии. С удовольствием занимался в спортивных секциях, гулял по горам и городу, читал книги о путешествиях, которыми была богата библиотека техникума. Как-то ему в руки попалось старинное издание с произведениями   украинских   писателей. Среди них особенно запомнилась повесть «Boa constrictor» Ивана Франко. Фантазию парнишки захватила описываемая писателем легенда, что в окрестностях Дрогобыча и Борислава в далекие времена велись братоубийственные войны, что тут похоронено много людей, погибших невинно, и что кровь этих людей поднимается из земли и растекается по болотам. Так объясняли происхождение нефти, которую местные мужики приноровились собирать с поверхности воды конскими хвостами, и смазывать ею оси возов.
Мишка был не один такой, кто, вырвавшись из-под родительской опеки, наслаждался свободой и занятиям в техникуме предпочитал почти взрослые наслаждения. Курсовые собрания, на которых разбирали похождения прогульщиков и нарушителей дисциплины, были не редки. На них неизменно выступал староста Антон. Сначала преподавателей шокировали его речи, обличающие нерадивых студентов. Он неизменно начинал их фразой: «Вот потому еще у нас в стране нет настоящего порядка, что (тут перечислялись фамилии нарушителей) не понимают, что они призваны на учебу, чтобы стать настоящими специалистами…» Далее шло перечисление того, чего страна ждет от будущих буровиков. Преподаватели после вздыхали спокойно только тогда, когда староста заканчивал свое выступление уверенностью, что мудрое руководство страны, неустанно заботящееся о студенчестве, нацеливает на непримиримую борьбу с прогульщиками и лентяями, не желающими постигать необходимую для страны профессию.
Эта «борьба», бывало, оканчивалась исключением из техникума. Мишку спасало только то, что, несмотря на прогулы, он хорошо учился, бегал за курс кроссы, а зимой – соревновался в лыжных гонках и даже пел в хоре. Но вот однажды и Мишка оказался на опасной грани. Как-то весной от отца пришла телеграмма: «С мамой плохо, срочно приезжай». Был выходной день, преподавателей Мишка не нашел и кинулся к Антону. Тот, глянув на телеграмму, небрежно вернул ее Мишке: «Таких писулек я тебе сотню нарисую. У нас в армии подобные телеграммы в военкомате заверяли, а тут, я не знаю, в сельсовете, что ли надо было отметить».
Мишка, не смотря ни на что, уехал. Мать, действительно, лежала в больнице с воспалением легких, но серьезной угрозы здоровью, как утверждали врачи, не было. Просто отец, впервые оказавшись один и не знавший, где в доме чашка или ложка и почем хлеб в магазине, запаниковал. Побыв в деревне пару дней, Мишка вернулся в техникум, а тут уже висит объявление с повесткой дня о его персональном деле.
Антон на собрании в обвинениях превзошел сам себя. В его речи Мишка выглядел, чуть ли не зарубежным наймитом, подрывающим всю систему среднего профессионального образования страны. Спасло Мишку только заступничество одного из преподавателей, который «высказал уверенность», что Мишка урок воспринял, и теперь с должной ответственностью будет относиться к учебе. А закончил преподаватель свое выступление тем, что, по его мнению, из Мишки должен получиться настоящий буровик.
Своей будущей профессией Мишка стал интересоваться только к концу первого курса. Но смысл ничего ранее для него не значащего сочетания «буровой мастер» начал доходить только во время первой производственной практики. Мишка трудился помбуром, катал трубы на мостках буровой, месил раствор, с интересом следил за работой бурильщика и вникал в тонкости строительства той самой перевернутой «телескопической антенны» и роли мастера в этом процессе.
Но главное, Мишка впервые поднялся на самую верхнюю площадку буровой, к кран-блоку, а оттуда, с пятидесятиметровой высоты, увидел и родную реку и леса, уходящие в даль. Тогда он почувствовал и всю свою значимость, причастность к делу, благодаря которому он начал познавать не только красоту, но и глубину своей земли, пронизанной скважинами и делящейся с людьми своими богатствами.
… После окончания техникума Мишка и Антон по распределению вместе попали помбурами в Речицкое управление разведочного бурения. Но вскоре Мишку призвали на службу в морфлот, а когда он через три года вернулся, Антон уже возглавлял одну из буровых бригад.
Встречались они редко и радости от этих встреч ни один, ни другой не испытывал. Но судьбе угодно было сделать так,  что через пару лет, когда Мишка уже прошел школу бурильщика, его назначили помощником мастера в бригаду Антона. Антон сразу предупредил Мишку, что тот должен называть его по имени-отчеству, Антон Михайлович. Правда и сам он величал своего помощника при подчиненных не иначе как Михаил Иванович.
Вольный, увлекающийся Мишка сразу почувствовал себя в новом коллективе не в своей тарелке. Антон был грамотным специалистом, и дисциплина у него в бригаде была железной. Мишка, к тому времени успевший полюбить свою профессию, жил этой любовью и старался зарядить своей энергией других. Уже тогда он понял, что в сложном буровецком труде, когда ты вдалеке от привычного быта, дома, в ночных и дневных бдениях на сложной и опасной работе, вырабатывается что-то вроде  коллектива с одним лицом, с единой волей, и воплощение этого единства  -- сам буровой мастер.
Мишка видел, что Антон просто не замечал людей. Они были для него каким-то средством для достижения своих, как он был уверен, благих целей. Порядок и дисциплина были настоящим жупелом, которым он размахивал не только перед своими подчиненными. Обстановка в бурении в Беларуси тогда была довольно сложной. Не хватало опыта, кадров. Объемы бурения росли темпами, за которыми просто не  успевали снабжение инструментом, материалами, техникой. Бригады роптали, но всеми правдами и неправдами план выполняли. Один Антон постоянно становился в позу. Он писал докладные то на диспетчерскую службу, не вовремя поставившую необходимый инструмент, то на геологов, своими непрофессиональными действиями сдерживающих проходку, то на некачественную работу тампонажников или геофизиков.
В управлении подчеркивали фактическую правоту Антона, указывали на необходимость совершенствования снабжения бригад и руководства технологическими процессами, но разводили руками: издержки роста.  Антону, похоже, эта роль «борца за порядок» начала нравиться. В итоге, он просто останавливал работу, когда обслуживающие бурение службы не успевали по тем или иным причинам выполнить свои обязательства. И снова писал докладные уже руководству объединения с требованием наладить в управлении «надлежащую систему организации работ».
Рабочие в бригаде, страдавшие от действий своего начальника, в том числе и материально, стали возмущаться и волей-неволей группироваться вокруг помощника мастера, который старался заниматься не выяснением отношений с начальством, а работой. Это не смогло не сказаться на взаимоотношениях между былыми однокашниками. Взрыв наступил, когда в отсутствие Антона Михаил не стал ждать, когда диспетчерская служба доставит на скважину необходимое долото, из-за которого вот-вот должно было остановиться бурение, и на стареньком «Москвиче», принадлежащем одному из помбуров, отправился за ним на базу. Бурение продолжилось, но, вернувшись на буровую, мастер обвинил своего помощника в подрыве его авторитета.
Руководство управления сделало свой выбор в конфликте. Мишу перевели мастером в другую бригаду, а Антона отправили в только что основанную Северную экспедицию. Антон уехал тогда один, когда же через три года Мишку тоже направили на Крайний Север, за своим мастером туда отправилась вся бригада…
Начальник экспедиции, то ли не знавший, то ли не хотевший знать о давней размолвке Михаила с Антоном, назначил последнего помощником мастера в Мишкину бригаду. «Антон Михайлович специалист опытный, -- объяснял он Мишке свое решение, -- но с коллективом у него работать не получается. Уж больно он прямолинейный, что ли, а надо и спросить и обласкать. Пусть у тебя он больше занимается технологией, с местными условиями бурения ознакомиться поможет».
Антон встретил своего нового начальника спокойно и уважительно, но так, будто они и не были многие годы знакомы. Называл мастера Михаилом Ивановичем и на «вы». Мишке ничего не оставалось, как последовать этому примеру. Когда во время работы возникали спорные вопросы, любимой аргументацией в пользу своей позиции у Антона была фраза: «Михаил Иванович, поверьте моему северному опыту». И, правда, у Антона не грех было поучиться. Новый буровой станок, неведомые геологические  горизонты, технологии, сами условия труда были внове для бригады и ее мастера, потому, прислушиваясь к советам своего помощника, Мишка всякий раз удостоверялся в мудрости начальника экспедиции: Антон был, действительно, отличный технарь, знающий, точный, надежный.
Вторую свою скважину бурила Мишина бригада в мерзлоте. В Приполярье зимой холодное солнце заходит на юге и, перепрыгнув с одной вершины низкорослого кедрача на другую, тут же скрывается за редкой щетинкой леса. Как-то ранним утром, когда Михаил уже собирался на буровую, в вагончик вошел бурильщик:
-- Иванович, что-то неладное на скважине. Воронка под буровой, на устье.
Миша, накинув полушубок, плотную вязаную шапку, на которую надел защитную каску, пошел на буровую. Действительно, там, где бур врезался в породу, бурлила мутная жидкость и пожирала песок вокруг колонны. Когда Михаил залез под полати, он увидел, что воронка расширяется в сторону одной из опор буровой.
Решение он принял сразу:
-- Готовить анкера. Крепить станок, -- приказал он починенным, а сам пошел в вагончик связаться с базой.
Решение принял правильное, поддержали его в инженерно-технологической службе, высылаем специалистов. Специалисты приехали, походили, поохали и ничего путного не предложив, уехали. Воронка медленно расширялась, но Михаил продолжал бурить.
Главный технолог экспедиции Леонид Петрович Лошкин, человек немолодой, немного полноватый с круглым добряцким лицом, на котором выделялись большие роговые очки, уже подъезжая, увидел, что буровая клонится на одно «колено». Мастера он нашел на буровой. Поднимаясь на мостки, он услышал Мишкин голос:
-- Не дрейфь, хлопцы, прорвемся. Бурение прекратить, но ротор не останавливать.
Воронка под осью буровой кипела и бурлила, как ненасытный зверь, поглощая все новые порции песка с обрушивающихся стенок. Жидкость булькала и парила, от того пятидесятиметровая махина буровой походила на рвавшуюся в черное небо ракету. Она вся дрожала, лязгала и стонала. Буровая покосилась, но не падала, стаяла дерзко, наперекор всем законам механики, непокоренная, вызывая желание помочь ей выпрямиться.
В вагончике Ложкин, протирая запотевшие очки, спокойно расспрашивал мастера:
-- Что же случилось, Михаил Иванович, докладывай.
-- Да не пойму я откуда эта чертова прорва появилась! – Мишка в сердцах скинул на стол с вспотевшей головы шапку вместе с каской и сел напротив технолога.
-- Комиссия, что сказала? Да ничего путного. Приехали, походили. Никто же на себя ответственности брать не хочет. Только под ногами вертятся. Я их и выгнал. Какой прок от этих кабинетных работников, не пойму?
-- Сколько пробурил?
-- Да за три тысячи перевалил.
-- Решил, во что бы то ни стало, добурить? Поэтому и вращение инструмента не прекратил, чтобы колону не прихватило? Боишься, скважину похоронить? А о людях ты подумал? Можешь же и их погубить, если буровая завалится. Что предпринял для предотвращения падения?
-- Самосвалами грунт завозили. Уходит песок, как в бездну.
-- Буровая надежно закреплена?
-- Якоря на трехметровую глубину загнали. Мерзлота, как бетон, чуть разогрели. Анкера забетонировали и скрепили двойными тросами. Леонид Петрович так, что же это за чертовщина такая? -- не выдержал Мишка.
-- А это, друг мой, тундра, вечная мерзлота. Что человеку нужно, зачем дырявит он эту дикую землю? Давай-ка подумаем, почему мстит тебе мерзлота? Кто у тебя занимается буровыми растворами?
-- Помощник мой, Антон Михайлович?
-- Знаю. Это опытный специалист. Не первый год на Севере. Позови-ка его.
Антон, неестественно спокойный и уверенный в этой сложной обстановке, сложившейся на буровой, присел на скамью рядом с Мишкой.
-- За раствор ты отвечаешь?
-- Так мастер распорядился.
-- Какой  раствор подаешь в забой?
-- Согласно инструкции и нормативам, -- несколько занервничал Павел. – А что?
-- Да так, просто пытаюсь разобраться. Мне нужно осмотреться. Журналы качества, температуры растворов ведешь?
-- Они у меня в вагончике.
-- Ты подготовь их, а мы пока с мастером пройдем на буровую.
Выйдя на мороз, Ложкин, слегка поеживаясь, предложил  Михаилу:
-- Давай пройдемся, -- потом, чуть помедлив, добавил. -- Ты этому Антону дорогу нигде не перешел?
-- Да нет, хотя мы и давно знакомы. Трения, конечно, были, не без этого. Но в работе всякое бывает. А так он мне во многом помог. Правда,  исполнительный и дотошный ... иногда до тошноты. Но дело знает.  Я ему доверяю.
-- Где его вагончик? Пошли.
Когда они вошли в помещение, сидевший там за столом Антон вздрогнул от неожиданности. Ложкин подошел и резко вырвал у него из-под рук  журнал.
-- Полюбуйся, -- предложил он Мишке. – Температура раствора расписана по дням и часам. Как и положено по инструкции бурения мерзлоты. Смотрим: температуры близкие к нулю. Только записи-то совсем свежие. Даже закончить не успел. Вот тебе, Михаил Иванович и разгадка твоего феномена. Раствор, видно, использовался теплый. Он-то при бурении постепенно растопил мерзлоту. Тундра ни глупости, ни подлости не прощает.
До Мишки с трудом доходили слова главного технолога, он ошалело сверху смотрел на Антона:
-- Зачем тебе это нужно было? Ты же мог и дело, и людей загубить!
-- Не скважину мне надо было похоронить, а тебя, -- Антон вскочил, вытянувшись перед Мишкой. – Ненавижу тебя, все тебе дается легко, походя. В техникуме я жилы тянул, а ты песенки пел, да на лыжах гонял. В Речице я свою систему строил: четкость, обязательность. Пришел ты и вновь все разрушил. Мотылек, летаешь, с работягами заигрываешь, с начальством, хоть временами ругаешься, да так, без принципа. Я и опытнее, и умнее, а у тебя в помощниках. Еще бы сутки и свалилась бы вышка, а с ней и полетела б твоя бесшабашная головушка. Мерзлота все спишет.
-- В душе у тебя мерзлота, Антон Михайлович, -- Леонид Петрович вновь вытирал запотевшие очки. – В Михаиле есть дух буровецкий, а в тебе так, запах с гнильцой.
Мишка не узнавал себя, вопреки всему, он был спокоен:
-- Я всегда хотел спросить тебя, Антон, ты что-нибудь любишь в жизни? Ты всю жизнь смотришь под ноги, боясь спотыкнуться. А если не поднимать глаза, можно уверовать, что ты – самая высшая точка. Я до конца дней своих с радостью буду голову задирать на буровую и мечтать вновь и вновь забраться на самый верх. Я люблю и эту вышку, и эту землю, и эту мерзлоту, о которой, как оказалось, так мало знаю. А еще я люблю людей, моих парней, которых ты мог попросту угробить. Мне радостно жить, даже, когда рядом такие уроды, как ты. Ходишь ты по земле, опустив голову. Злоба у тебя вместо крыльев и мерзлота вместо теплоты душевной. Уходи от греха подальше. Нам с Петровичем еще надо буровую спасать…