Малахольный

В те времена, когда «Жигули» все меньше нам казались автомобилями, мобильники были еще экзотикой, а декабрь уже становился осенним месяцем с редкими морозами и капризным снегом, в один из дней накануне Нового года я возвращался в Речицу. Ухал за рулем по слегка посеребренной дороге. Контуры печальных берез по обочинам с тонкими ветками только слегка выделялись на фоне блеклого неба. Когда мутный горизонт заслонили темные лохматые сосны, я вдруг вспомнил, что обещал к обычному новогоднему ритуалу привезти домой пахнущую зимой сосенку.
Заметив уходящую в лес дорожку, свернул туда. В нескольких метрах от трассы деревья вдруг расступились, и на поляну высыпала стайка молодых сосенок, словно детский сад выскочил на прогулку под надзором взрослых. Увлеченный захватившим меня видом я не заметил на дороге слегка припорошенную колдобину. В итоге предательский лед не выдержал, и мои «Жигули» с хрустом провалились в мутную жижу. Дальнейшие события понятны только водителям, испытавшим дорожные мытарства. Все мои усилия поддомкратить кузов, подложить под колеса веток ни к чему не привели --  автомобиль основательно лег на «брюхо». Ничего не оставалось, как, пока еще не начал гаснуть короткий зимний день, спешить на трассу за помощью.
Сначала пытался стопорить грузовые машины, которые, по моему мнению, могли бы помочь  вытащить «Жигуленок». Остановился только один, вывернувший с лесной дороги колхозный ГАЗик, но и у того не оказалось троса. Затем, увидев, что к исходу дня автомобилей становится все меньше, я начал голосовать и легковушкам, решив, что,  добравшись до города, сумею найти знакомых, способных помочь вернуться сюда за  машиной. Но автомобили  проносились мимо, а их водители отворачивали в сторону лица, будто именно в этот миг замечали что-то интересное на противоположной обочине.
Когда я начал было уже прикидывать, что буду делать, когда наступят сумерки и остановить кого-то станет неразрешимой проблемой, с другой стороны дороги переехал на велосипеде человек. Был он в старом, но чистом военном бушлате со следами былых погон и нахлобученной на самые глаза ушанке. Сразу трудно было представить его возраст, хотя спрыгнул с седла он ловко, а когда заговорил, стало понятно, что он совсем не стар и первые же произнесенные им слова выказывали определенный такт и сочувствие.
Посмотрев на мою очередную неудачную попытку остановить машину, новый знакомый, опершись на велосипед и ни к кому не обращаясь, сказал:
«Боятся. Лес кругом». Выдал он это таким тоном, словно оправдывал проносившихся мимо водителей. Я пригляделся к моему добровольному компаньону. Грустные глаза, слегка опущенные уголки тонких губ говорили о том, что он из тех, «томимых вечной думой». И еще от него исходило какое-то генетическое ощущение теплоты и заботы. Я давно привык сам заботиться и о себе и многих людях, окружающих меня. Иногда это просто утомляло, и даже приходила предательская мысль: «Ну почему я всегда кому-то должен?».
«А этот, было видно, не просто живет  в заботе, он испытывает неукротимую потребность кого-нибудь опекать. Вот скажу, что в лесу вмерзает в болото моя застрявшая машина, он обязательно кинется ее вытаскивать, а если намекну, что начинаю замерзать, -- скинет свой бушлат», -- невольно подумал я, глядя, что мой добровольный товарищ по несчастью буквально испытывает страдания от моих неудачных попыток остановить автомобиль. Чтобы как-то отвлечь меня, он успел рассказать об уродившей в этом году лещине, о расплодившихся нынче кабанах, что без всякого страха забредают на «людские огороды». Видно, он считал это своим долгом -- как-то отвлечь меня. Со мною вместе он вглядывался на дорогу, с надеждой остановить машину. А когда в очередной раз это не удавалось, он отводил от меня глаза, будто это его вина.
Когда в лесу начало окончательно мутнеть и совсем поблекло до этого оловянное небо, а машины уже почти перестали появляться на дороге, он  по-прежнему стоял рядом. Я не знал, как к нему обратиться и как избавиться от его уже начинающей раздражать меня опеки. Я был уверен, даже, если я напрямую попрошу об этом, он не обидится и не уедет, не бросит меня. Было видно, что от моей неудачи он страдает не меньше меня. Я чувствовал, что начинают сдавать нервы, и хотелось крикнуть ему в лицо: «Ну что ты встал тут чучело чучелом! Кто остановится, увидев в лесу такую образину?».
Будто угадав мои мысли, с усмешкой глядя на свой наряд, он сказал:
-- Может, они не останавливаются, что я вот в таком виде?
Я, сдерживая себя, тут же поспешно выдавил:
-- Да не в этом дело…
-- Не в этом, -- протянул он таким тоном, словно разгадал загадку людского безразличия.
Когда надежда на помощь окончательно растаяла, он предложил:
-- Вы идите в машину, согрейтесь. А я за трактором. У нас в деревне только три старухи, да одна коза остались, а вот дальше по трассе мехдвор, там трактора есть.
Я знал, что впереди, километрах в четырех центральная усадьба совхоза и, скорее всего, сам бы направился туда за помощью, но мужик уже оседлал свой велосипед и в темноте на обочине в свете пролетевшей машины блеснул катафот на его заднем крыле.
Видя всю бессмысленность моего дальнейшего бдения на обочине, я быстрым шагом отправился к своему «Жигленку», одиноко тосковавшему в черном болоте. Включив мотор, я бессмысленно уставился в обступившую темноту. Согревшись, начал вдруг осознавать, что до сих пор остаюсь под гипнозом многозаботливости моего нового знакомого. И от этой мысли начал злиться: «Чего это я рассупонился перед ним, позволил печься о себе, словно беспомощный! Давно бы сам добрался до деревни. Там, может быть и мобильник работает. Нет, так нашел бы какой-нибудь транспорт».
Мысли мои прервал покачивающийся луч света, ударивший в зеркало дальнего вида. Из кабины подъехавшего «Беларуса» спрыгнул парень в спецовке, вытащил откуда-то трос и тут же подцепил мои «Жигули». Затем он махнул мне рукой и полез обратно на трактор. Все это тракторист делал по-деловому и молча. Когда машина уже стояла на тверди, а мой спаситель убрал трос, я подошел к нему и протянул деньги.
Парень сначала отодвинул мою руку: «Не надо, что вы!, -- затем на секунду засомневавшись, деньги взял. – Ладно, сыну куплю что-нибудь к Новому году!». Потом он, будто спохватившись, добавил:
-- Вы только прапорщику не говорите, что я деньги взял. Этот малохольный сам никогда денег не берет. Слесарем в жилищном участке работает – ни за что за ремонт барыша не возьмет у жильцов и других пристыдит: ты за это зарплату получаешь. В деревне своей старикам-соседям и огород вспашет, и дров наколет. И опять же бесплатно!
-- А почему прапорщик? – поинтересовался я.
-- Да он у нас здесь недалеко в воинской части когда-то старшиной дивизиона был. Я там тоже служил, да вот приженился, так и остался. Он с нами, срочниками, как с детьми малыми – и в спорт-городке, и на плацу, и на боевой позиции. Командовать не командовал, все как будто на совесть нажимал, во все мелочи лез – показывал, а получалось! – постоянно были лучшими в части. Вот и сейчас прилетел на своем велосипеде: все бросай, человека нужно выручать. Сам через лес пошел в деревню. Там мать у него сильно больная. Из-за нее, в общем-то, и остался здесь, после того, как ракетчики ушли. Жена с дочкой тоже уехали. Так вот и бирюкует. Если встретите, не говорите, что деньги взял. Со света сживет!».
Мой «Жигуль», словно застоявшийся конь, резво сорвался с места  невольного заточения. Лучи фар пробивали тоннель в черноте ночи, а я все ни как не мог оторваться от мыслей о моем малахольном знакомом. Вот с таких мужиков писались сказки о Иванах-дуроках. Просят его или нет, для него не важно. Это я опять почему-то начал злиться на прапорщика.
«А он не может не помочь! Не пройдет мимо, вот такое у  него  естество», -- будто кто-то спорил со мною. «А мы, что людям не помогаем?» -- начал я защищать себя и моих друзей, которые, знаю, немало добра сделали другим.
«Помогаете, добро делаете, -- согласился со мною голос, -- но это доброта, как это сказать, барская что ли, -- от обилия возможностей. А у него от сердца».
Вскоре засверкали спасительные огни города. Впереди ждала загадочная новогодняя ночь.