Судьба нефтяницкая

На даче у меня есть любимое местечко для рыбалки. Обойдя деревню, я спускаюсь вдоль ручья к Днепру и выхожу к небольшому открытому пятачку  между кустами ивы, где прямо у берега в черной глубине тихо булькают тяжелые водовороты. Обычно здесь никого не бывает. Компанию мне только иногда составляет старик с другого конца деревни, но он ловит на сплав удочкой, сделанной по старинке из ивового прутика. Закидывает в воду выцветший поплавок и, глядя на него подслеповатыми глазами, осторожно бочком пробирается под кустами вдоль берега вниз по течению.
Открытого места у воды не много – всего на три удочки, у меня же только одна. Закидываю свой спиннинг, оборудованный под донку, и усаживаюсь на принесенный с собой стульчик. Перед этим закрепляю к ветке опущенный в воду садок. Правда, наполняется он у меня редко. Неудавшийся чемпион успокаивает себя молитвой побежденного, что главное в состязаниях не победа, а участие, а незадачливый рыбак всех уверяет, что для него не улов важен, а единение с природой. Я отношу себя к последним. А сюда, к Днепру, иду только тогда, когда жду тишины и одиночества, хочется вслушиваться в говорливое урчание воды в водовороте, в тихие утренние шорохи, в нечаянный, спросонок, выкрик неизвестной птицы.
Когда-то здесь было шумно, стояли рыбацкие лодки, на берегу повыше мостились, как гнезда, металлические сейфы с моторами. После того, как самый захудалый бензин стал дороже самого жирного молока, все это с берега Днепра исчезло. Постепенно, как рана на молодой коже, заросла и дорога к берегу. Сегодня сюда можно пройти только пешком, да и то постоянно кланяясь, перегораживающим дорогу ветвям. Поэтому, когда я в очередной раз свернул на едва видневшуюся в зелени листвы тропинку, был удивлен стоявшей неподалеку белой Мазде с российскими номерами.
Мужик на раскладном стульчике сидел на моем месте между двумя подрагивающими на легком ветерке спиннингами. Увидев меня, он добродушно улыбнулся: «Я, наверное, ваше место занял?» Был он уже не молод, но под легкой ветровкой чувствовалось привыкшее к движению бодрое тело. «На реке всем места хватит», -- неопределенно ответил я и расположился на свободном участке.
Солнце только начало вставать за островом на другом берегу, а в заволновавшемся воздухе понемногу растворялся туман. Ворона откуда ни возьмись села на ветку согнувшийся над водой ветлы, поднатужилась и осипло каркнула, будто подавилась. Удилища замерли на фоне водной ряби, поблескивающей в лучах еще низкого солнца.
-- Красота, -- мечтательно протянул мой сосед, обращаясь куда-то вдаль. – У нас на Севере тоже красиво, но здесь другая, мягкая, нежная красота.
-- У «вас» это на Оби? -- поддержал я разговор, вспомнив машину у дороги. – Номера-то на Мазде, видел, хантымансийские.
-- Да, из Нижневартовска я, -- оживился собеседник. – А, что, приходилось бывать? По делам или по другому поводу?
-- По делам. Работал в тех местах, в Нягани.
-- Значит, нефтяник! – обрадовался мой новый знакомый и тут же представился. – Валентин. Вот интересная у нас профессия! В какой город ни приедешь, обязательно встретишь коллегу: то геолога, то буровика, добытчика или переработчика. И даже в отпуске: в Сочи, Крыму, Турции и даже в Греции – везде «наши» люди.
-- Мой отец, когда мы в моем детстве в очередной раз собирались переезжать на новый промысел, и я прощался с друзьями, говорил: «Не расстраивайся, станете работать нефтяниками, обязательно встретитесь!».
Валентин уже по-свойски переставил свой стульчик ко мне поближе.
-- Прав был ваш отец, -- кажется, он уже совершенно забыл о своих спиннингах. – Я вот тоже оказался в Речице, потому что мои сваты нефтяники, здесь живут. Сват и показал мне это рыбацкое место, да сам не смог сегодня порыбачить. Дети наши вместе учились в Москве в «губкинке», там поженились, на работу перебрались в Ноябрьск. Не раз собирался сюда приехать в отпуск, да жена все по югам. На этот раз сказал, баста, поехали к родне по нашей в прошлом великой стране. Завел Мазду -- и вперед. У жены корни в Каневе, знаете, город южнее Киева? Оттуда вдоль Днепра и уже в Речицу.
Тут Валентин соскочил со стульчика -- словно подпружиненный, закивал ближний спиннинг. С азартом он начал выуживать рыбу, но под самым берегом изогнутое удилище резко выпрямилось и Валентин, ругаясь одновременно языком и руками, вернулся на стул, кинув рядом неудачливую удочку. Через минуту он уже забыл об этом происшествии и продолжил прерванный разговор:
-- А вы кто по специальности?
Я, как мог, объяснил, что я в общем-то «не чистый»  нефтяник, а журналист, всю жизнь пишущий о нефти.
-- Это интересно, -- с удивлением поглядел на меня Валентин. – А я всю жизнь технолог в бурении. Сидеть на месте некогда, особенно сейчас – столько нового в бурении! Я бы памятники поставил, например, токарям или бухгалтерам. Годами стоят у станка или сидят, сгорбившись, за столом. У меня вся жизнь в движении, с молодости. Вот вы говорили о неслучайности встреч людей, если они заняты одним делом. А ведь у меня были подобные интересные случаи. Могу рассказать, может вам пригодится.
Я понял, что рыбалки сегодня не будет, но не расстроился по этому поводу. Из опыта знаю, что, если человек говорит, надо уметь его выслушать, а, если молчит, -- уметь разговорить.
Мой собеседник уже совершенно забыл о единственном «действующем» своем спиннинге и полностью сосредоточился на воспоминаниях:
-- В молодости я жил в Башкирии и перед тем, как поступить в институт устроился на работу в тампонажную контору. Работал  мотористом на цементировочном агрегате. В экипаже был еще моторист-водитель Яков, лет на двадцать старше меня. Он называл нас то соратниками, то подельниками, в зависимости от успешности работ на скважине. А работа была разнообразной: цементирование кондукторов и обсадных колонн, установка нефтяных или кислотных ванн при прихватах инструмента, затворение буровых или других растворов, установка цементных стаканов, перекачка разных жидкостей. Знаете же, сколько специальностей у тампонажников?
Помню, в то время, чтобы поступить в институт, я зубрил по ночам математику и, как только мы получали наряд на работу, сразу же усаживался в кабину КрАЗа, и вскоре беззаботно засыпал. Путь нередко предстоял долгий. На тяжелой машине по грунтовым дорогам ехали медленно, и для меня хватало времени, чтобы выспаться. А на буровой был уже совсем бодрым.
На скважине или буровой быстро разбрасывал линию труб, тяжелым молотком соединял их, а затем, в зависимости от вида работ, включался в процесс и следил, чтобы не текли соединения труб. Разъединение линии всегда чревато своими последствиями.
Поглощения бурового раствора и прихваты инструмента в бурении случались в те времена довольно часто. Но, как тогда говорили, катастрофические поглощения или тяжелые прихваты все же были редки. И мне не раз приходилось присутствовать при ликвидации прихватов инструмента: в скважину, в зону предполагаемого прихвата, закачивали нефть и через какое-то время начинали интенсивно расхаживать инструмент.
И вот однажды, когда мы ставили эту самую нефтяную ванну, на площадке у буровой появилась целая группа молодых людей в модных тогда белых нейлоновых рубашках. Это студентов привезли на производственную практику.  Все шло как обычно, и вдруг в самый разгар закачки нефти в скважину в одном из замковых соединений на линии возник мощный свищ, метров на пятнадцать-двадцать. Своего рода нефтяной фонтан, и прямо, по «закону свинства», стал поливать стоявших в этом месте студентов. Насос я тут же отключил, но помню, как на лицах, облитых с ног до головы молодых людей, застыли растерянные улыбки. А мой моторист Яков, встав на подножку кабины, кричал мне: «Ты что, подельник, нарочно, одуванчиков этих?».
И вот после окончания института я приехал по распределению на Север. Назначили меня технологом в районную инженерно-технологическую службу. Возглавлял ее молодой толковый парень Игорь Петрович. Мы с ним подружились, и как-то в разговоре он рассказал, как получил крещение в нефтяники  на студенческой практике в Башкирии, когда какой-то раздолбай-тампонажник облил его нефтью, испортив единственную нарядную рубашку. Пришлось мне признаться, что тем «раздолбаем» был я.
В это время у Валентина зазвонил телефон, недовольно ворча, он отошел в сторону. Вернулся, как мне показалось, расстроенный.
-- Не дадут порыбачить. Хороший разговор у нас получился, если б еще по чарке!
-- В чем же дело, -- шутя, поддержал я его, -- у меня тут дача рядом.
-- С удовольствием бы, да завтра уезжаю, -- Валентин начал собирать снасти и продолжал свои воспоминания. – А, знаете, несколько лет назад у меня в санатории в Крыму случилась удивительная встреча. С Пал Палычем мы не виделись более тридцати лет. Когда-то пахали в одном управлении. Я -- в техотделе, он буровым мастером. Имя его тогда гремело на Севере.  Был он заводным и бурил скважины лихо. Поговаривали, что его собирались представлять к званию Героя Соцтруда. Вспомнили мы при встрече аварию, что произошла с ним. Я был у него на буровой, когда на скважине случился прихват инструмента. Установили нефтяную ванну. Расхаживание инструмента ничего не дало, установили повторную ванну. Не помню, сколько времени продолжалось это расхаживание, но в какой-то момент Пал Палыч передумал «возиться с прихватом» и приказал всем подальше отойти от буровой. В воздухе висело напряжение. Всем было велено, не только отойти, но и спрятаться за балки.
Издалека было видно, как Пал Палыч набросил на указатель индикатора веса инструмента куртку. Стало ясно, что тянуть инструмент он будет сам и до конца: или ... или... Все замерли, у лебедки остался один мастер. Время тянулось медленно, но вдруг в одно мгновение у вышки не стало фонаря. Он разом как бы исчез. Осталось от вышки какая-то четверть пояса. От земли же медленно поднималась вверх пыль. Не было видно ни лебедки, ни ротора...
Все молчали, застыв в оцепенении. Продолжалось это недолго. Вдруг, к нашему удивлению, на мостки вышел живой и невредимый Пал Палыч и пошел вниз. Он был бел, как мел. Все побежали к нему навстречу.
Что происходило еще несколько минут, трудно описать и сегодня. Кронблок, балкон верхового, вертлюг, верхняя часть фонаря вышки и все остальное обрушилось не на ротор, а «наружу», т. е. в сторону, за нижнюю часть фонаря вышки, за ногу вышки, где крепился мертвый конец талевого каната. Это как-то и могло объяснить, почему вышка рухнула не прямо на ротор.
Помню, что после этого его разжаловали из буровых мастеров, и он уехал куда-то еще севернее – на Ямал. Там Пал Палыч через какое-то время вновь принял бригаду и даже стал Героем труда. И вот через тридцать лет, когда я его встретил, он оставался таким же простым и скромным. Трудно было разглядеть в этом пенсионере геройского буровика, а звезду Героя он не носил.
Свернув свои пожитки, Валентин протянул руку:
-- Занесет судьба в Нивжневартовск – добро пожаловать. Улица Нефтяников, в центре города.
-- Помню, пятиэтажные «хрущевки»…
-- О, видно, давно вы у нас не были. Сейчас Нижневартовск – столица. Приезжайте, судьба нефтяницкая неисповедима…
Я остался один и вновь слушал тишину.