Больное солнце

За окном вагончика стояла тишина. Такая давящая, гнетуще звенящая она бывает или в палящий зной, или в беспощадный мороз. Третий день на буровой шли так называемые «актированные» вахты. Из-за морозов, когда даже металл от любого напряжения рассыпался, как падающий хрусталь, бурение останавливалось. Отложив книгу, Григорий начал засыпать, повернувшись к холодной стенке вагончика. Ему виделись просторы над Днепром, цветущие сады в деревне на крутом берегу и дурманище пахнувшие луга в пойме. Сквозь дремоту даже слышал тонкое пчелиное жужжание. Еще не открыв глаз, понял, что это звук электронасосов, гонявших в скважине соленый раствор.
Григорий не припомнил, когда он столько времени лодырничал. Сызмальства привык работать. А с тех пор, как совсем перебрался на Север, это вообще стало единственным занятием. В бригаде знали, что, если надо кого-то подменить, выйти в неурочную смену, Григорий никогда не откажет. А что ему, ни семьи, ни детей. Даже отпуск проводит здесь на Севере. Заберется куда-нибудь в тайгу, а что и привезет: дичь, рыбу, клюкву или грибы -- раздаст соседям по поселку.
Григорий завидует соседу по комнате, тот свернулся калачиком и дрыхнет который день, выскакивая из вагончика только до ветру, да в столовую. Хотелось курить. Накинув тяжелую ватную куртку и нахлобучив ушанку по самые глаза, он вышел на крыльцо. Над лесом в мареве повисло бледное больное солнце, колючий воздух льдинками уколол глотку и легкие. «Нет, -- бормочет про себя Григорий, с клубом пара вкатываясь обратно в комнату, -- постоит такая погодка еще несколько дней, поневоле курить бросишь».
Ему не хочется ни спать, ни читать, слышно сопение соседа. Тишину и одиночество он всегда переносит плохо.
…Сколько помнит себя, столько и Костю. Бесштанными пацанами носились по пыльным деревенским улицам, сидели в школе за одной партой. На летних каникулах в старших классах пасли небольшой колхозный табун и нередко переплывали реку на пойменные луга, держась за конскую уздечку. Потом поступили в училище нефтяников, работали на буровой, и хотя и служили в армии в разных местах, после увольнения не договариваясь, встретились  на вокзале в Гомеле и в деревню вернулись в одном рейсовом автобусе.
С самой школы они были влюблены в одну девчонку – одноклассницу Любашу. Правда, ни одному, и другому она повода на взаимность не давала. Когда они уходили в армию, она училась пединституте и их не провожала, и писем не писала. Любашу они встретили в городе, когда уже она начала преподавать в школе. Григорий продолжал работать на буровой, а Костя пробовал себя в коммерции. Отец подарил ему видавший виды «жигуленок», и он курсировал в Москву и привозил товар. Сам и торговал привезенной косметикой, открыв в центре города ларек.
Первая любовь, говорят, не ржавеет, так было и с Григорием, и Костей. Любаше нужно было выбирать. И она выбрала надежного и земного Григория. У него была настоящая мужская профессия, он прилично зарабатывал. Бизнес же в то время был занятием ненадежным, Люба не могла и представить себе, что может сказать кому-то, что ее муж торгует мылом и кремом в ларьке.
Это уже потом Григорий вспоминал, что Костя, сославшись на дела, на их свадьбу не пришел. Потому уже на день рождения дочери Григория и Любы подарил дорогущий комплект для новорожденной, а матери шикарный косметический набор.
Григорий летал на работу по вахтам – месяц на Севере, месяц дома. Костя к тому времени уже имел два парфюмерных магазина, в центре и на рынке, где работали нанятые продавцы, ездил на шикарном внедорожнике. Не раз бывало, что, когда Григорий был на вахте, Любаша обращалась в Косте: подвести дочку в поликлинику или доставить ее к бабушке в деревню. Когда возвращался Григорий, часто в деревню на Костиной машине к  родителям ездили все вместе. Попав на родину, друзья постоянно пропадали на охоте или рыбалке.
Григорий так автомобилем и не обзавелся, зато построил и обставил квартиру, в которой была и уютная комнатка для дочурки. И для него всегда было радостью, когда, приезжая с Севера, шел с Любашей в магазины и тратил заработанные деньги, не жалея ничего для жены и дочери. Любаша, бывало, попрекала его транжирством, он отмахивался: «Что деньги, заработаем!».
На Севере он очень скучал, но где в Беларуси заработаешь такие деньги?! Так нужно: он вкалывает здесь, а там, в родном городе, ждут любимые его девчонки. Светящаяся радость в глазах Григория вызывала у некоторых сослуживцев усмешку или зависть: «Ну, ну, -- будто невзначай замечали они, -- ты тут вкалывай, а там …вторая смена».
Теперь уже, возвращаясь домой, Григорий волей или неволей искал какие-либо перемены в поведении жены или чужого присутствия в квартире. Его начали раздражать разговоры Любы, что в его отсутствии Костя помог в том или другом. Ни Любаше, ни при встрече с другом Григорий старался не показывать, начинающей разъедать его ревности. Не находя никаких признаков измены жены, он впадал то в неудержное веселье, и тогда веселился, созывал гостей, то в уныние, и уже молчал, ложился на диван и читал запоем все, что попадало под руку.
Как-то в начале октября, когда Григорий с семьей и Костя, в очередной раз отправились в гости в деревню, мужчины по традиции двинули на кабанью охоту. Ехали на Костином «проходимце».
-- Да, развернулся ты! --  Восхищенно сказал Григорий, чтобы как-то начать разговор. – Бизнесмен, купец! А я в буровом растворе по уши и в дождь, и в снег.
-- Да, купец! – С усмешкой поддержал беседу Костя. – Иногда так осточертеет лебезить, унижаться, врать, обманывать, что, как ты говоришь, самому бы с головой в этот раствор.
-- А что не женишься? Не найдешь такой, как моя Любашка?
-- Невест рота, была б охота. Если хочешь, да, не могу найти такой любящей и надежной, как твоя жена.
Кажется, любой другой должен был бы гордиться такой оценкой другом своей жены, но в груди Григория вдруг что-то заклинило, как буровой инструмент в скважине при аварии: ни вверх, ни вниз, ни дохнуть, ни выдохнуть. Как-то слишком он «по-свойски» сказал это: «любящей и надежной».
К домику егерей на берегу реки подкатили, когда уже собралось около десятка знакомых мужиков. И, хотя все были опытными охотниками, егеря провели необходимый инструктаж, каждый расписался в том, что ознакомлен с правилами безопасности на охоте. Затем сели в кузов тракторной тележки и на пароме перебрались на другую сторону реки. Егеря, у ног которых, чуя радость погони, нетерпеливо повизгивали лайки, развели охотников по номерам. Номера у Григория Кости, как всегда, оказались рядом.
Григорий оперся плечом о ствол сосны и начал прислушиваться к наступившей тишине. Собаки ушли куда-то далеко, уже не слышны и летние птахи и только где-то звонко долбил старое дерево задержавшийся в наших лесах дятел. Наверное, хотел добыть заветную букашку перед тем, как улететь на чужбину.
Григорий видел, как, поставив ружье на мохнатый седой мох, закрыв глаза, прислонившись к стволу, присел Костя. «Устал бизнесмен, -- вдруг Григорий почувствовал, что, может быть, впервые в жизни со злостью подумал о друге. – Где ж ты так перетрудился, уж не «во вторую ли смену?». Невольно начал искать что-то подозрительное в поведении жены за последнее время. Вот опять рассказывала, что Костя выручил -- ее родителям комбикорм подвез, а дочка как закричала радостно, когда в деревню собирались: «Ура! С дядей Костей на машине поедем!». Конечно, он сейчас крутой: джип, коттедж за городом строит. Опять зашлось в груди, нечем стало дышать.
«А чего ходить вокруг да около, -- настраивал сам себя Григорий, -- надо подойти, да спросить в открытую». Костя приоткрыл глаза: «Что, вроде, гонят собаки?». Григорий подошел почти вплотную и, сдерживая дрожь в голосе, просипел: «Ты с Любой спал?». Он себя не услышал, но отчетливо почувствовал насмешку в голосе друга: «Ты что, Гриша, перепил вчера? Нашел время, слышь, зверь идет, давай на номер, промажем, мужики засмеют». И Костя отвернулся,  прислушался, подняв ружье на изготове.       Григорий побрел к своей сосне, а в голове звенело: «Мужики засмеют…». Сердце, будто кто-то в кулак зажал.
Отчаянный лай собак раздался совсем  рядом. Григорий заученно вскинул ружье. В стороне, где был номер Кости, зашевелились кусты, но Григорий видел только спину друга в защитном комбинезоне. Он нажимал курок, а в голове судорожно крутилось: «Промазать, напугать…». Когда дым от жакана рассеялся, он увидел, как Костя уткнулся лицом в мягкий  мох, по его спине растекалось кровавое пятно.
Наступила такая тишина, что Григорию показалось, что слышит, как падают с сосны иголки. Он прислонился к тому же дереву, где только недавно сидел Костя и больше ничего не слышал и только твердил: «Я не хотел, я не хотел!».
Во время следствия и на суде он повторял то же самое. Суд принял во  внимание характеристику с работы, показания Любы, односельчан, участников той злосчастной охоты, что обвиняемый и потерпевший дружили с детства, помогали друг другу, и повода для ссоры у них не могло быть. Григорию дали три года.
Люба  писала, рассказывала о дочери, даже пару раз приезжала к нему в тюрьму. Когда, освободившись, Григорий вошел в квартиру, здесь уже собирались спать. Дочка выбежала в прихожую в одних трусиках с ночнушкой в руках. Увидев отца, она засмущалась и уткнулась личиком матери в подол. Григорий с болью увидел, как  на худенькой спинке девочки раскрылись острые лопатки, словно память об ангельских крыльях. Когда Григорий поднял глаза на жену, он понял: она все знает. Прощаясь, Люба прошептала: «Я думала смогу с этим жить. Нет. Пока нет. Ни радость вечна, ни печаль бесконечна, говорила моя бабушка».
… Когда Григорий поднялся с кровати, душа у него ныла, как отсиженная нога. Он схватил куртку, шапку и, не замечая мороза, помчался к вагону мастера. Мастер, оторвавшись от каких-то бумаг, с удивлением поднял голову. В отпуск накануне Нового года! Но потом вспомнил, что уже много лет Григорий, подменяя то одного, то другого, проводил этот праздник на буровой.
Григорий садился в вертолет. Мороз упал, опять зашумела буровая. Он махал рукой друзьям из иллюминатора. В стальной вязи вышки запуталось солнце, в котором нежной позолотой отразилась радость, которую так долго ждали.