9. Ранние годы

С первых дней своего рождения Саша, или Сашура, или Биба, как его называли в семье, стал средоточием жизни всей семьи Бекетовых. В доме установился культ ребенка. Его обожали и баловали все, начиная с прабабушки и кончая старой няней, которая заботилась о нем первое время.

Жил Саша с няней в верхнем этаже ректорского дома. Детская его помещалась в той самой комнате, где он родился. Здесь он спал и кушал, но играл далеко не всегда. Пока няня убирала его комнату, он проводил время то у прабабушки А.Н. Карелиной, комната которой была за стеной его детской, то у тети Кати, старшей дочери Карелиных, которая особенно его любила. Тетя Катя поздно вставала, и потому, когда Саша был еще на руках, его приносили к ней в постель, где она долго с ним нянчилась и всячески его забавляла. Сидя у нее на коленях, он очень любил рассматривать картинки, изображавшие хорошеньких девочек, нарисованных на золотом фоне. Эти милые картинки Саша рассматривал без конца и называл их почему-то «булиля». Около полудня часто отправлялся Саша в бабушкину спальню, выходившую окнами на Неву. Здесь он совсем еще маленьким прыгал на столе и на кресле и, стоя на подоконнике, поддерживаемый кем-нибудь из домашних, дожидался, когда ударит пушка. А весной смотрел на Неву, следя за яликами, барками и пароходами.

Много бегал Саша по комнатам обширного ректорского дома, особенно наверху, в длинной, светлой зале и не раз опускался и поднимался по теплой внутренней лестнице, устланной ковром, которая соединяла два этажа. Вставал он рано, как все дети, и успевал утром и погулять, и поиграть. В хорошую погоду он гулял, еще среди дня, после 2-х часов. Его водили чаще всего по солнечной Университетской набережной, а весной и осенью в университетский ботанический сад.

Лето, проведенное на даче в Шахматово окончательно укрепило Сашино здоровье. Он рос правильно, был силен и крепок, но развивался очень медленно: поздно начал ходить, поздно заговорил. В два года, когда снят был с него первый портрет на руках у матери, это был толстенький мальчик с бело-розовой кожей и очень светлыми волосами. К трем годам он до того похорошел, что останавливал на себе внимание прохожих на улице.

Он был живой, неутомимо резвый, интересный, но очень трудный ребенок: капризный, своевольный, с неистовыми желаниями и непреодолимыми антипатиями. Приучить его к чему-нибудь было трудно, отговорить или остановить почти невозможно. Мать прибегала к наказаниям: сиди на этом стуле, пока не угомонишься. Но он продолжал кричать до тех пор, пока мать не спустит его со стула, не добившись никакого толка. На всю жизнь осталась его крайняя нервность: он с трудом засыпал, был беспокоен, часто кричал и капризничал по целым часам. Бывало так, что одному дедушке удавалось его усыпить и утихомирить. С ребенком на руках дедушка подолгу прохаживался по зале, приготовляясь к какой-нибудь лекции, но чаще ребенок сразу затихал у него на руках.

До трехлетнего возраста у Саши менялись няньки, все были неподходящие, но с трех до семи за ним ходила одна и та же няня Соня, после которой больше никого не нанимали. Кроткий, ясный и ровный характер няни Сони прекрасно действовал на мальчика. Она его не дергала, не приставала к нему с наставлениями. Неизменно внимательная и терпеливая, она не раздражала его суетливой болтливостью. Он не слыхал от нее ни одной пошлости. Она с ним играла, читала ему вслух. Блок любил слушать пушкинские сказки, стихи Жуковского, Полонского, детские рассказы. «Степку-растрепку» и «Говорящих животных» он знал наизусть и повторял с забавными и милыми интонациями.

Играл же он всего охотнее в «кирпичики», в некрашеные деревянные чурочки, из которых дети обыкновенно складывают дома, а в его играх они изображали конки, людей, кондукторов, лошадок. Это долго было любимой его игрой. В играх Саша проявлял безумную страстность и большую силу воображения. Иногда он увлекался одной какой-нибудь игрой по целым месяцам. Не нуждаясь в товарищах, изображал целые поля сражения и с воинственными победными кликами носился по комнатам, поражая врагов. Играя в конку, представлял в одно время и конку, и лошадей, и кондуктора и мог играть так часами, примется за еду, а думает все о том же. Его увлечения поглощали его целиком. Между прочим - корабли. Он рисовал корабли во всех видах, одни корабли, без человеческих фигур, развешивал их по стенам детской, дарил родным и т.д. Исключительное отношение к кораблям осталось у него на всю жизнь.

Осенью 1883 года — путешествие в Италию с мамой, тетей и бабушкой и, конечно, с няней. Триест. Поездки в открытой конке на пляж. По прибытии на конечную станцию он, сидя близко к кучеру, командует. «Ferma!» («Стой!»).

Во Флоренции Сашу привлекают бассейн с золотыми рыбками, прогулки по саду Боболи с мраморными статуями. Ему покупают соломенную шляпу с широкими полями и первый в его жизни костюмчик. Здесь Саша часто уходил гулять с няней. Они ходили часами, и это его не утомляло. Друзей его возраста у него не было, но он не скучал.

В общем пребывание за границей длилось месяцев девять. За это время мальчик еще больше поздоровел и сильно вырос: к удивлению, заграничная поездка не оставила воспоминаний, хотя ему было тогда уже четыре года, но восприимчивость в некоторых отношениях, по мнению М. Бекетовой, развивалась у него туго.

Наступает день отъезда. Сборы, хлопоты. Вокруг мамы вьется хозяйская дочка, девочка лет семи. Она держит в руках маленькую дешевую картинку-иконку. Наконец вручает ее маме со словами: «Per Alessandro» («для Алессандро»). Оказалось — лик Богородицы. Детская святыня прибыла в Петербург и осталась там навечно, застекленная, на стене блоковской квартиры. Имя флорентийской девочки — София.

Женщины окружают Сашуру с раннего детства. Женственность, вечная и земная, русская и всемирная, окружает вниманием и заботой маленького мальчика, почувствовав в нем своего будущего певца.

В XX веке сложности человеческой натуры начали объяснять на основе учения Фрейда. Нелады с отцом и страстная привязанность к матери… Эдипов комплекс? В поэме «Возмездие» автор словно подтверждает фрейдовскую теорию и описывает эпизод нападения малолетнего сына на постылого и внутренне чуждого родителя:

Сын помнит: в детской, на диване
Сидит отец, куря и злясь;
А он, безумно расшалясь,
Вертится пред отцом в тумане…
Вдруг (злое, глупое дитя!) —
Как будто бес его толкает,
И он стремглав отцу вонзает
Булавку около локтя…
Растерян, побледнев от боли,
Тот дико вскрикнул…

Зато с матерью образовалась у Сашуры тесная духовная связь с самого детства. С детства мать была для Блока целой вселенной. Они много времени проводили вместе. «Мы с мамой — почти одно и то же», — говорил Блок позднее.