Черновик бытия

Сначала Сашка и Панда долго хохотали, вспоминая мгновения «драпа», как выразился Панда. Затем долго топали по дороге из жёлтого кирпича молча, думая каждый о своём.
Затянувшуюся паузу первым нарушил Сашка:
— Послушай, Панда. А как воспринимаешь мир ты? Ты не как Панда, а как разум из своей вселенной?
Панда помолчал пару минут и неожиданно разразился длинной тирадой, произнесённой вполголоса и с явными философскими нотками:
— Наверное, для начала мне кажется, мир дороги из жёлтого кирпича больше похож на твой. Не копия, а именно похож. Во всяком случае, ты смог его визуализировать и помочь мне визуализировать его в каких-то более-менее понятных образах. Хотя твой мир мне понятен не то что до конца, скорее, понятен не больше чем наполовину. Понятен с точки зрения действия, а не содержания действия.
Теперь об этом мире. Образное сравнение из твоего мира — много «белых пятен». Мой мир гармоничен и сверхвзаимосвязан. Помнишь, я тебе рассказывал о канате, переводя в понятные для тебя образы мой мир? У нас нет, скажем так, неживых сущностей. Сущности могут быть неразумными, точнее, примитивно разумными. Но не разумными — нет. В вашем мире это, скорее всего, похоже на мир растений, животных и человека. Например, растение даёт плод, плод падает в грунт и опять превращается в растение, и этот цикл не прекращается. При благоприятных условиях, конечно. Это действие то расширяется, то сужается, но оно есть, условно, «всегда». Ну и почему бы это действие не признать за упрощённое разумное действие, цель которого — экспансия? Так что получается абсолютно примитивный, с твоей точки зрения, но разум. У растения своё отношение со временем. У него свои пути поддержания экспансии. Но в конечном итоге, опять же при очень-очень большом допущении, ваше поведение похоже. Просто ты и растение осваиваете Мир по-своему.
И у вас есть, условно конечно, камни. Они состоят из того же, из чего состоишь ты и растение. Но насчёт их экспансии мне не совсем ясно. Хотя, например, друзы — растут, но они не совсем камни. В конечном итоге — смысл твоего мира, как мне кажется, экспансия. Если экспансии нет — вы обнуляете объём обитания и заканчиваетесь. Это на мой взгляд.
В моём мире смысл развития — построение сложных устойчивых связей. Чем сложнее связь — тем она разумнее. Степень разумности позволяет решать сложнейшие этические задачи. В решение этих задач вовлечён весь мой Мир. Если задача решена неверно, то связи ослабевают, «канаты» расплетаются, чтобы сплестись в другой конфигурации, и так далее.
Мир дороги из жёлтого кирпича — белое пятно. Ничто. Мы с таким не сталкивались. У него нет ни одного элемента для Взаимодействия, для построения связей. Белое пятно появилось вдруг и заняло часть моего мира. Оно статично, что мы не можем понять. В нашем мире нет места статичности. Вот меня и отправили в разведку, как и тебя, ведь ты, если помнишь — это я, только в другом Мире. А вот является ли это белое пятно порождением нашего Мiръа — это надо думать. Свою половину мыслей я высказал. Твоя очередь.
— Хорошо, — так же, немного помолчав, начал Сашка. — Я согласен, что в чём-то я визуализирую этот Мир как свой. Но есть огромное количество вопросов к тому, что я визуализирую. Главное — время.
Я абсолютно не понимаю, есть ли в этом мире время. Нет, часы тикают, это если образно. В городах есть день и ночь. Вроде всё нормально. Но когда мы идём по дороге из жёлтого кирпича, то мы, например, просто не устаём. Наше перемещение связано с чем угодно, только не со временем.
Второе — пространство. Мир абсолютно плоский. «Мальчик» несколько раз мотался в разные стороны от дороги и вдоль дороги. И что мы имеем? То, что мы видим, существует только вокруг нас и после нас. А впереди только зарождается. Бесконечная «табула раса». И у меня складывается такое впечатление, что мы здесь в качестве «затравки», вокруг которой растёт кристалл.
Хотя возможен и другой вариант. На нас кто-то обкатывает свои эксперименты. Кому-то не дают покоя лавры Творца. Хотя если это новоиспечённый творец, то малообразованный. Так, двоечник. Нахватался по верхам, не поняв сути. И здесь я согласен — наш мир, это мир экспансии. В самом положительном смысле. Вы строите связи, мы осваиваем пространство. Но осваиваем пространство, строя связи, и так до бесконечности. При этом связи — понятие невероятно широкое, как и у вас. Например, мы строим и ищем «светлое будущее». Можно называть его как угодно: Беломорье, Шамбала, Парадиз. Да и мало ли человечество слов напридумывало. Хотя, как мне кажется, это светлое будущее не имеет ни конкретной пространственной, ни временной точки. Человечество, наверное, просто ещё не доросло до него. Как только мы превращаем светлое будущее во что-то осязаемое, оно тут же превращается в абсолютно тёмное. И таких «тёмных светлых будущих» в истории человечества, к сожалению, далеко не одно.
— Вердикт? — поинтересовался Панда.
— Творец — двоечник. Кто-то из совсем другого мира зачем-то пытается смоделировать ещё один Мир в нашем Мiре. Конечно, можно порассуждать о конечности миров в одном объёме, или энтропии миров… Но это всё будет схоластика.
А пока мы имеем плоский полуторамерный мир, движущийся с постоянным ускорением, находясь на одном месте. Мир, в котором форма никак не перерастёт в смысл. Или смысл деградировал до формы и процесса. И если я прав, то в ближайшее время мы увидим любопытную картину — все вероятностные варианты светлого будущего для этого недоделанного мира.
Какое-то отсутствие времени друзья двигались молча. Первым на то, что что-то происходит, обратил внимание Панда. Обертона происходящего он уловил гораздо раньше Сашки. Но через какое-то отсутствие времени и Сашка увидел процесс, как он выразился, обратного рисунка.
Те, кто хоть когда-то рисовал, а это подавляющее большинство, наверное, помнят процесс рисования.
Вы задумали рисунок. И пока он у вас в голове — он великолепен и совершенен. Всё идеально и всё на своих местах. Но вот вы взяли лист бумаги и простой карандаш — и всё пошло не совсем так, как вы хотели. И чем подробнее становится ваш рисунок, тем дальше он от того идеала, который хранится в вашей памяти. Но это ещё не катастрофа. Катастрофа начинается тогда, когда вы достаёте коробку с красками…
Мир вокруг становился не только чёрно-белым, но и каким-то набросочным. Окружающий ландшафт терял чёткость, а свет из солнечного уходил в чистый безжизненно-белый. Ещё пара тысяч шагов — и друзья оказались перед воротами-тории. Но в отличие от настоящих, они были не красными, а цвета мягкого простого карандаша. И так не очень приятную картину добивал обтрёпанный баннер, висящий под двумя перекладинами. На грязно-серой ткани чёрной краской были выведены символы. Именно символы, а не буквы. Славянская ижица следовала за европейской «ку», та соседствовала с иероглифом, который стоял перед египетскими символами. А ещё были черты и резы, арабская вязь и совсем что непонятное.
— Смысл отсутствует. Напрочь, — поставил вердикт «Мальчик».
— Ну что, от простого к сакральному? — излишне бодро поинтересовался Сашка у Панды.
— Именно за этим мы здесь, — пробормотал Панда.
И друзья переступили линию ворот.
Запах. В плоском мире запахи, как правило, отсутствовали. А если и присутствовали, то в виде намёка. И базовый набор запахов был до примитивности скуден. Но за воротами! Такое впечатление, что тории ограждали мир от всей этой обонятельной какофонии. И несмотря на то, что фильтры в скафандре включились практически мгновенно, дыхание у Сашки остановилось, и глаза забило слезами. Да и Панда выглядел не лучше.
— Ни хрена себе, — выдохнул Панда.
Когда приступ кашля прошёл, а слёзы, залившие глаза, удалось вытереть, перед Сашкой предстал даже не мир в нормальном смысле этого слова. Это было нечто худшее, чем разруха или запустение. Это был чудовищный набор пазлов, из которых кто-то пытался слепить Мир, но бросил на полпути. Как скульптор, который начал ваять бога, но ударил по мрамору кувалдой и ушёл, оставив осколки лежать в беспорядке.
Сашка и Панда стояли на огрызке дороги, которая раньше была из жёлтого кирпича. Теперь это был просто островок стабильности в океане безумия. Дорога обрывалась буквально в паре шагов. А дальше — даже не пропасть. Пропасть подразумевает наличие краёв, дна, измерения. Здесь же был Конец Всего. Точка, где законы физики сдались и легли костью поперёк горла реальности.
В абсолютном хаосе клубились геометрические фигуры — идеальные сферы, кубы, пирамиды, которые вращались без осей, пересекая друг друга без сопротивления. Они светились изнутри холодным математическим светом, будто сами по себе были формулами, которые забыли, что их должны решать. Некоторые фигуры плакали — из углов кубов текли слёзы, которые превращались в пар, не достигая «пола».
Рядом плавали какие то ДНК — но не аккуратные двойные спирали из учебников, а до безобразия разросшиеся, мутировавшие цепи. Они извивались, как змеи, сплетались в узлы, распадались на нуклеотиды и снова собирались в нечто, что не имело названия. Некоторые светились болезненным зелёным светом, другие пульсировали, как живые сердца, вырванные из груди мироздания. Одна из спиралей разговаривала сама с собой на языке, которого не существовало.
В смрадном воздухе висели понятия и смыслы — не метафорически, а буквально. Сашка видел слова, которые ещё не стали словами:
- «Справедливость» мерцала серебряным туманом, который пытался собраться в весы, но не мог.
- «Любовь» пульсировала тёплым красным светом, иногда вспыхивая, как пожар.
- «Страх» шипел, как пар из трещины, и от него холодели пальцы.
- «Надежда» была маленькой золотой искрой, которая постоянно гасла и зажигалась снова.
- «Смысл Жизни» выглядел как чёрная дыра, окружённая золотистой рамкой из лозунгов.
А ещё были булыжники и кристаллы. Булыжники — обычные, серые, земные — лежали рядом с ослепительными кристаллами, которые пели. Не звучали — именно пели. Их голоса были неслышимы, но Сашка чувствовал их вибрацию в зубах, в костях, в каждом нерве. Кристаллы росли из булыжников, как цветы из навоза, и булыжники не сопротивлялись. Они принимали это, как принимают судьбу. Некоторые кристаллы были треснутыми, и из трещин сочилась жидкая память — густая, серебристая, как ртуть. Когда капля падала в никуда, Сашка на мгновение видел чужую жизнь: ребёнок учится ходить, первая любовь, последняя битва, смерть в одиночестве.
И над всем этим — небо. Или то, что должно было быть небом. Там не было звёзд. Там были только шрамы. Трещины в ткани бытия, через которые просачивалось что-то извне. Что-то, что не должно было быть увидено. Сашка смотрел на шрам и чувствовал, как что-то смотрит на него в ответ.
И всё это невообразимое пространство переполнялось звуками первородного хаоса. И Тени. Тени без Источников, они ползали по тому, что должно было стать землёй. Но у них не было хозяев. Они жили своей жизнью: растягивались, сжимались, сливались друг с другом, рождали новые тени. Одна тень подошла к Сашке и поклонилась — ровно на тридцать градусов, как учат в Японии. Другая — протянула руку, но у неё не было пальцев.
Рядом с дорогой лежало тело Закона Всемирного Тяготения — не метафорически. Оно выглядело как старик в мундире, с яблоком в руке. Яблоко не падало. Оно парило в дюйме от пальцев. Старик дышал редко, с хрипом. И всё это венчали двери. Они висели в воздухе — деревянные, металлические, стеклянные. Некоторые были открыты, некоторые — закрыты. За открытыми дверями не было ничего. Кроме одной. За ней Сашка на мгновение увидел свою комнату — ту, из которой он ушёл. Кровать была застелена. На столе лежала книга. Но он знал: туда нельзя. Если войдёт — не выйдет.
— Да это же… — прокричал Панда, и…
Сашка на мгновение потерял сознание. Первое, что он почувствовал, точнее, услышал, был Танин голос:
— Семьдесят седьмая минута, связь восстановлена, полёт нормальный. Семьдесят восьмая — полёт нормальный… С возвращением…
А в это время на субэкране «Мальчика» бесконечная плоскость задрожала, скукожилась, стремительно понеслась к центру, превратилась в точку и исчезла.
И вместо серой невзрачности экран заполонили звёзды, которые молча покоились в своей, ставшей ещё более глубокой, черноте Вселенной Человека.