Путь Домой

В доме тихо, только холодильник урчит свою бесконечную песню. Раньше я слышал в этом урчании голос какого-то зверя, живущего в недрах белого ящика. Теперь я слышу просто компрессор. И в этом, пожалуй, вся разница между мной и мной.

Куда девается тот человек, которым мы были? Он не умирает, нет. Он уходит вглубь, как грунтовые воды. Иногда, когда сверлят слишком глубокую скважину, эта вода прорывается на поверхность — и мы плачем над сломанной игрушкой или замираем при виде экскаватора. Но в основном он спит. Спит и видит сны о мире, в котором всё — ещё имеет вкус, запах и тайный смысл.

Что именно мы теряем, когда перестаём быть детьми? И почему эта потеря ощущается как ампутация, хотя взамен нам выдают паспорт, право голоса и возможность купить алкоголь без оглядки?

Кажется, мы теряем мир как собеседника.

Ребёнок живёт в одушевлённой вселенной. Для него стул, о который он ударился, — не набор деталей, а вредное, подлое существо, специально выставившее ножку. Стул виноват. И это не ошибка мышления, как пишут в учебниках. Это точное знание: мир имеет намерения. Мир хочет взаимодействовать. Мир смотрит.

Взрослый живёт в мёртвой вселенной. Стул — объект. Лужа — вода на асфальте. Трава — хлорофилл. Мы всё объяснили, разложили по полочкам, дали имена и формулы. И мир замолчал. Он перестал быть «Ты» и стал «Оно». Мы выиграли в точности, но проиграли в присутствии.

Ребёнок, спрашивающий: «Почему трава зелёная?», не ждёт ответа про хлоропласты. Он ждёт историю. Ему нужно знать: «Кто её покрасил? И зачем? И любит ли она быть зелёной?». Это вопрос о замысле. Мы, взрослые, разучились задавать такие вопросы, потому что перестали верить, что у мира есть замысел. Мы верим в случайность, в эволюцию, в законы физики. И это правда. Но это не вся правда. «Как» не отменяет «зачем».

А «зачем» — единственное, что по-настоящему важно.

Вспомните вкус. Не тот, что описывают в ресторанных обзорах — «нотки лайма, плотное тело». А тот, что чувствует годовалый ребёнок, облизывающий пыльный ботинок гостя. В этом ботинке для него целая вселенная: шершавость замши, соль, холод кожи, микрочастицы уличной пыли. Он не просто «пробует». Он читает биографию. Он знакомится тотально, всеми рецепторами сразу, без фильтров.

Мы называем это «ротовым периодом» и ждём, когда он пройдёт. Но, может быть, это мы прошли? Может, это мы утратили способность к такому полному, безоглядному контакту с реальностью?

А страх? Ребёнок боится темноты, пылесоса, Человека-без-лица. Взрослый боится дедлайнов, курса валют, неоплаченных счетов и тишины в телефоне. Чей страх глубже?

Детский страх — перед неизвестным, перед огромностью мира. Это экзистенциальный ужас в чистом виде, не прикрытый рационализациями. И именно поэтому он так легко превращается в восторг. Кружиться до упаду — страшно (мир плывёт, теряешь контроль) и восторженно (ты летишь). Взрослый страх — перед известным. Мы боимся того, что уже знаем: увольнения, предательства, болезни. Наш страх плоский, он не имеет выхода в восторг. Мы вцепились в стабильность, как в поручень в трясущемся автобусе, и разжали пальцы только затем, чтобы схватиться за что-то ещё.

И грязь. Боже мой, что мы сделали с грязью.

Для ребёнка грязь — материал творения. Плоть земли, тёплая, пахучая, живая. Ребёнок над коровьей лепёшкой видит не «какашки», а загадку. Субстанцию, пахнущую летом и чем-то древним. Часть круговорота, где смерть и жизнь меняются местами. Мы, взрослые, видим только грязь. То, что надо смыть, продезинфицировать. Мы сделали своё тело стерильным и одиноким. Перестали быть частью экосистемы и стали её внешними наблюдателями, которые моют руки перед тем, как прикоснуться к дереву.

Может быть, в этом главная трагедия взросления: мы перестаём быть частью мира и становимся его комментаторами. Мы больше не живём — оцениваем, анализируем, планируем. Мы смотрим на закат и думаем: «Красиво, надо сфоткать». Ребёнок смотрит на закат и думает: «Небо горит. Там кто-то развёл огромный костёр. Можно ли туда?».

Мы потеряли «можно ли туда».

И вот что удивительно. Мы, взрослые, тратим годы терапии, деньги на ретриты и духовные практики, чтобы вернуть хотя бы крупицу того, что ребёнок имеет по праву рождения. Мы учимся «быть здесь и сейчас», «отпускать контроль», «принимать неопределённость». Платим, чтобы нас научили кружиться и падать в траву, смотреть на облака без цели.

А ребёнок делает это бесплатно. Просто потому, что он ещё помнит: это и есть жизнь. Всё остальное — декорации.

Я не знаю, можно ли вернуться. Наверное, нет. Дорога назад заросла колючим кустарником из обязательств, привычек и страхов. Но, может быть, можно прорубить окно. Маленькое окошко в ту сторону, где ещё слышно, как поёт старая проводка в стене и как смеётся ребёнок, падая в траву после того, как мир перестал кружиться.

Может быть, для этого и нужны дети — наши собственные или те, что ещё живут внутри нас. Они проводники. Они помнят пароль. Они знают, что трава зелёная, потому что Зелёный Король красит её по ночам. И если мы будем достаточно тихими, они, возможно, расскажут нам эту историю.


Иногда я вспоминаю. Нет, не так — иногда я нащупываю в себе полость, оставшуюся от чувства, которого больше нет. Не лес за окном, не пейзаж, а Лес — живой, имеющий настроение и голос. У него был свой гул, своя тишина, свой шорох, который теперь не различить за плотным шумом взрослых мыслей.

Всё проще и страшнее любой биохимии: я был другой. У меня было другое зрение. А главное — у меня не было моих проблем, и значит, не было внутреннего гула, который их обслуживает. Я не думал о политике. Я не знал, что такое цены. Я не умел «думать о…» как о чём-то отдельном от жизни. Я просто жил внутри жизни, а не рядом с ней.

Я иду по дороге. Дорога пыльная, с мелкими камешками, каждый — отдельная гора. Сандалии хрустят по этой горной стране. Я вижу муравьёв — чёрных, лакированных, деловитых. Они бегут по своим делам, и каждое их дело — государственной важности. Жара, запах нагретой земли, моё тело, зависшее над микровселенной.

Я лечу над дорогой, как самолёт. В руке воображаемый бомбардировщик. Целюсь в муравьиную колонну и сбрасываю невидимые бомбы. Мама говорит: «Не делай так. Муравьи обидятся. Они придут ночью в наш дом и отомстят». И я верю. Мгновенно, тотально, без тени сомнения. Потому что мир тогда был устроен именно так: в нём действовали законы тайной связи между всем и всеми. Я бросаю бомбить и бегу к муравейнику — просить прощения, налаживать дипломатические отношения.

Муравейник был моим миром. Песочница, старая берёза с корой, похожей на карту неведомого континента, пень, под которым жили подземные муравьи — не такие, как наверху, а чёрные, таинственные, почти мифические. Я приезжал на дачу и первым делом бежал туда. Не к столу, не в дом — к муравейнику. Это была моя точка опоры, мой личный центр вселенной.

Давно. Всё это было давно.

Дача продана. Я не был там много лет и, наверное, уже никогда не поеду. И я боюсь. Боюсь не того, что всё изменилось, — это как раз понятно. Я боюсь, что если приеду, то не найду ничего: ни муравейника, ни берёзы. Что на этом месте теперь чужая беседка, тротуарная плитка, аккуратный газон. Что моя память окажется единственным экземпляром той вселенной, и тогда она станет окончательно ненастоящей. Исчезнет последнее доказательство, что я был тем человеком.

Но иногда — в полусне, в долгой дороге, в паузе между двумя мыслями — мне кажется иначе. Мне кажется, что когда всё остальное отпадёт, когда не нужно будет держать спину и помнить о дедлайнах, я вдруг окажусь там. Не в палате, не в вязком тумане последних минут, а на той самой дорожке. Я пойду по ней, узнавая каждый камешек, каждый изгиб тропинки. Сяду на корточки у муравейника — и буду смотреть.

Буду смотреть, как они бегают, суетятся, живут свою единственную и правильную жизнь.

И скажу — вслух или про себя, или всем своим существом сразу: «Вот я и вернулся. Здравствуйте. Вот я и дома».

И это будет значить: я вернулся к себе. Туда, где страх был частью восторга, где муравьи могли отомстить, а мир был целым и говорящим. Туда, где трава была зелёной по ночам, а холодильник урчал голосом зверя. Туда, где было хорошо.

Я сижу на кухне. Час ночи. Холодильник урчит. Я закрываю глаза и пытаюсь услышать в этом урчании не компрессор, а зверя. Не получается. Но я хотя бы попробовал. И это уже что-то.

Может быть, завтра я попробую снова. Встану посреди комнаты и закружусь. Упаду. Засмеюсь. И вспомню, зачем вообще всё это.