Земля, реалити-шоу с амнезией

Сидя с чашкой турецкого кофе на мостике старого канала в древнем городе Селимбрия, я смотрела на зелёные тёмные воды, которые текли подо мной с таким видом, будто у них вообще нет никаких планов на жизнь — в отличие от меня.
Они просто текли. Без тревожности. Без вопросов: «а правильно ли я теку?» и «а что подумают другие воды?»
Я им даже немного позавидовала.
И тут, как это обычно бывает в моменты между кофе и философией, я вспомнила свою покойную маму.
И подумала:
если бы у меня была возможность сказать ей одно-единственное предложение, я бы сказала:
«Будь счастлива, являясь собой».
И, честно говоря, я почти уверена, что она бы посмотрела на меня и сказала: «Спасибо, конечно, но можно было это сказать чуть раньше, пока я ещё стирала, готовила и переживала за всех подряд».
Потом пришла следующая мысль.
А как вообще проходит возврат в “Источник” после этой земной командировки?
И главное — есть ли там очередь?
И если есть, то кто последний?
И я вдруг представила:
там, где-то «до жизни», души сидят, пьют что-то вечное и очень расслабляющее, шутят и наблюдают за нами.
И, возможно, делают ставки:
— Смотри, смотри, она сейчас снова будет переживать из-за сообщения, которое он прочитал и не ответил.
— Да нет, не может быть…
— Ага. Уже пошло.
И, честно говоря, я начинаю подозревать, что мы для них — что-то вроде реалити-шоу.
Типа: «Земля. Новый сезон. Без сценария, но с амнезией».
Главный приз — осознать, что ты вообще в шоу участвуешь.
И вот в этом уютном небесном “балагане” одна из душ говорит:
«Haydi bana eyvallah…»
И снова идёт в игру.
На этот раз с гениальной идеей:
— А давай я буду… например, человеком, который всё воспринимает слишком серьёзно.
— Отлично. Оскар тебе обеспечен.
И тут возникает главный вопрос.
Если это игра…
то почему я вчера страдала так, будто мне не роль дали, а ипотеку без возврата?
Почему бедность ощущается как трагедия, любовь — как страдание, а чужое мнение — как приговор Верховного суда?
И самое смешное:
мы ведь даже не помним правила игры.
Но уверенно спорим о её смысле.
И я сижу, смотрю на воду, и думаю:
возможно, вся эта драматичность — это просто очень талантливый спектакль.
Где мы не просто актёры…
а ещё и те, кто забыл, что это театр, но продолжает требовать «реалистичной игры».
И где-то в глубине становится даже смешно.
Не потому что боль исчезает.
А потому что вдруг закрадывается подозрение:
а вдруг мы действительно немного переигрываем?