Спираль памяти

Вода была нежная, ласковая и держала Ивана на поверхности, как держит на руках младенца большая добрая мать. Иван плыл без остановки, выбрасывая поочерёдно руки, как крылья, опустив голову вниз и лишь иногда выставляя на поверхность пол-лица для вдоха. Он переворачивался на спину и отдыхал, еле пошевеливая руками и ногами, как плавниками. Солнце пронизывало воду, золотило её, а заодно и тело Ивана. Отдохнув, он опять плыл, плыл без остановки и без устали, и всё никак не мог наплаваться, насладиться. Когда путь преграждал травянистый берег, он разворачивался и опять плыл, плыл, плыл…
Проснувшись после такого сна, Иван долго не мог прийти в себя. И целый день ходил потом счастливый, ничто не могло омрачить этого счастья, оно было сильнее любых житейских неурядиц. Но проходил день, другой и счастье сна постепенно блекло и улетучивалось, как испаряется в склянке эфир из-под пробки. Жизнь текла своим чередом, наваливались повседневные дела и заботы, неумолимо побеждая грёзу сна, и так продолжалось до тех пор, пока однажды в одну из очередных счастливых ночей сон не повторялся снова.
Со временем этот сон развился в нечто грандиозное и фантастическое. По ночам его тело, такое же сильное и упругое как окружающая вода, сливалось с ней до такой степени, что порой он не различал, где вода и где он. Казалось даже, обволакивающая его ласковая прохладная сущность может мыслить и угадывать желания. Он плыл, куда хотел и в два счёта мог оказаться, где хотел, в любой точке мирового океана, и ничто не сдерживало его свободу плыть куда хочется. Он проплывал по жарким южным морям, и вода вокруг теплела, то плыл где-то на севере, - небо затягивалось серыми тучами, по телу начинали чиркать ледяные чешуйки. Он проплывал по загадочным тесным каналам с низкими бетонными берегами, вода в которых была серо-зелёной, то выплывал на необъятные лазурные просторы и соревновался в быстроте хода с белыми океанскими яхтами, обходя их впритирку к борту на боку на бешеной скорости. А потом отдыхал, плывя на спине, подставив грудь солнцу и наслаждаясь струями воды. Кто он был? Человек-амфибия, рыба, дельфин? – нет, он оставался собой и просто плыл, плыл, плыл в своё удовольствие.
Плавать Иван любил всегда. Он явился в мир на стыке знаков водолея и рыбы, этим и объяснялась, вероятно, его любовь к воде. В детстве летом в Салтыковке у бабушки он купался с утра до ночи, просто жил в воде не вылезая, наподобие карася.
На даче в то время обитал дядя Ваня, брат бабушки, - могучий, костистый, седовласый старик с суровым, обтянутым морщинистой загорелой кожей, лицом. Он жил в Москве, жена умерла, детей бог ему не дал. Вот он и прибился по-родственному в борьбе с одиночеством к дому младшей сестры, к весёлой, беззаботной, шумной ватаге бабушкиных внуков, среди которых был и Иван. Ах, как бы сейчас Иван засыпал дядю Ваню вопросами, ах, как бы выудил из него всю до дна подноготную. А тогда на понимал, что перед ним живой свидетель уходящей эпохи. Дядя Ваня родился в девятнадцатом веке, служил в молодости телеграфистом на железнодорожном вокзале Павловского Посада, где и жила семья, щеголял в форменной фуражке и кителе, декламировал наизусть Надсона. Бабушка, Клавдия Васильевна, младшая сестра, которую дядя Ваня называл запросто Клавкой, до конца дней   сохранила детское восхищенное уважение перед старшим братом. Не узнаешь теперь, каким образом обошлась судьба с дядей Ваней, чем потчевала его в Гражданскую, в тридцатые годы. В Отечественную, летом сорок первого, дядю Ваню призвали в армию. Его полк просидел в ржевских болотах в стратегическом резерве два месяца. Очевидно, о них забыли. Коротали дни тем, что собирали чернику по болотам и меняли в деревнях на провизию. Ведро черники - ведро картошки. Ещё ведро черники – бутылка постного масла и пригоршня соли. Отварят на костре, маслом сдобрят, посолят - и все сыты. Руки солдат были синими от черники. И шинели тоже. Так и жили, пока их всем скопом не окружили и не взяли в плен немцы, - полк не сделал ни единого выстрела. Поздно, не войдёшь в ту же воду, не поговоришь теперь с дядей Ваней, не расспросишь о войне, о его житье-бытье в немецком плену.
Судя по рассказам, жилось ему там, в плену, неплохо. Он батрачил на хуторе у немецких хозяев. Рассказывал, что собирал в лесах грибы, которых было видимо-невидимо, - немцы считали грибы отравой и не собирали их вовсе. А дядя Ваня поджарит на кухне, - и наворачивает с картошкой за милую душу. Хозяева ужасались: «Иван, ист тот!», что означало: «Иван, умрёшь!» И дядя Ваня смеялся, потешаясь над глупой немецкой наивностью, обнажая вставную челюсть. Рассказывал, как скучал по русскому хлебу. В Германии не выпекали чёрного русского хлеба. Отдалённо напоминал его разве цельно-зерновой, - твёрдый, как сухарь, - не разгрызёшь. Дядя Ваня называл его лошадиным хлебом. Чем закончилась германская одиссея дяди Вани после того, как подоспела победа? – неизвестно. Но, думаю, ни для кого из тех, кто побывал в немецком плену, добром не кончилось. Но то была фигура умолчания, как будто и вовсе не было послевоенных лет в жизни дяди Вани.
В семье вместе с дядей Ваней и бабушкой было двенадцать детей, в основном девочки, бабушкины многочисленные сёстры. Отец – Василий – работал слесарем в железнодорожном депо на той же павлово-посадской станции. Он и передал детям знания о целебных свойствах трав, в которых прекрасно разбирался. Иван и сам теперь знал от бабушки, как вылечить мать-и-мачехой опухший после падения с велосипеда голеностоп или остановить кровотечение из порезанного пальца, приложив подорожник. А дядя Ваня, памятуя уроки отца, вылечил астму, которая накинулась на его лёгкие под старость, -   совершая прогулки с ножницами в руках (отец научил) по утренним травам, он собирал букетики зверобоя, оборачивал их газеткой, подвешивал на чердаке на гвоздик, а по вечерам заваривал и пил зверобой вместо чая.
Дяде Ване было тогда под восемьдесят, но он работал – курьером в сбербанке. Когда требовалось доставить в центральную контору выигрышный десятитысячный лотерейный билет, бронеавтомобиль и охрану не вызывали, – дядя Ваня заворачивал билет в газетку, клал в авоську и мирно отправлялся в центральную контору на троллейбусе. Кто обратит внимание на скромного пенсионера, отправившегося куда-то по своим пенсионерским делам. Дядю Ваню ценили на работе за смекалку. И любили, оберегали, как оберегают и любят в любом коллективе глубоких, но бодрых, жизнерадостных стариков.
В Москве он жил неподалёку от Кутузовского проспекта. Иван смутно помнил, - как-то раз он побывал у дяди Вани в гостях. Помнил летнюю Москву в розоватом утреннем свете, огромные, тоже окрашенные розовым, триумфальные ворота посреди широкого проспекта. В одном из первых, облицованных тоже розоватым камнем хрущевских домов у дяди Вани была комнатка в коммунальной трёхкомнатной квартире. Из обстановки только обеденный стол, высокая кровать с никелированными шишечками и подушками и платяной шкаф. Дядя Ваня угощал Ивана компотом, наливая в гранёный стакан из кастрюли, которая стояла по-холостяцки - на подоконнике. Там же пылилась стопка немытых тарелок, сковорода с засохшей недоеденной картошкой и оставленной вилкой.
В Салтыковке по вечерам перед отходом ко сну он вынимал изо рта все свои искусственные вставные зубы и опускал в стакан с водой, отчего они сразу превращались в огромные и устрашающие зубы акулы. Щёки дяди Вани при этом сразу же проваливались вовнутрь, - разговаривать в таком виде с ним уже не рекомендовалось. По утрам в майке и трусах, тяжко кряхтя, делал зарядку на веранде, разминая старые кости. Приезжая из Москвы, от станции до дома он всегда шел пешком, несмотря на приличное расстояние, и было видно по его тяжелой поступи, когда он подходил к калитке, как нелегко эти расстояния ему давались.
Однажды утром дядя Ваня увязался со всей весёлой кампанией бабушкиных внуков на пруд. Иван тут же забыл про него и плавал, как всегда, – вволю и сколько влезет, а дядя Ваня сидел на бережку и смотрел из-под руки на Ивана. А он переплывал и переплывая пруд туда и обратно бессчётное количество раз. Потом Иван подслушал ненароком, как дядя Ваня рассказывает бабушке: «Ну, волгарь, настоящий волгарь, - плавает, как крокодил».
Иван почти забыл то давнее утра, когда они с дядей Ваней пошли на пруд и стал припоминать подробности. И вдруг его точно озарила вспышка света, он с невероятной ясностью вспомнил, что вода в то утро была нежная, ласковая и держала Ивана на поверхности, как держит младенца на руках большая добрая мать. Что он плыл без остановки, выбрасывая поочерёдно руки над водой, как крылья, опустив голову вниз и лишь иногда выставляя на поверхность пол-лица для вдоха. Он переворачивался на спину и отдыхал, еле пошевеливая руками и ногами, как плавниками. Солнце пронизывало воду, золотило её, а заодно и тело Ивана. Отдохнув, он опять плыл, плыл без остановки и без устали, и всё никак не мог наплаваться, насладиться. Когда путь преграждал травянистый берег, он разворачивался и опять плыл, плыл, плыл…