Провидица

Провидица

Про себя я называл её Коза. Каюсь за возможно не самое поэтическое имя. Но никакого отрицательного подтекста я в это не вкладывал. Коза и Коза. Чувства, которые я к ней испытывал, можно описать как искреннее уважение, слитое с изрядной долей изумления, которое, однако, я никогда ни словом, ни жестом не выказывал.

Она работала переводчицей в патентном отделе нашего НИИ полимеров. Сидела в самом дальнем углу комнаты, спрятавшись за горкой словарей. Она закончила французское отделение иняза. Да кому он нужен, французский? Поэтому она переводила с японского. Уже одно это поднимало её в моих глазах до высот космических.

Невысокого роста, с нескладной фигурой пингвина и такой же походкой. На голове криво посаженный парик, из которого торчат верёвки. Очки с толстыми линзами, из-за которых пристально глядят неумело накрашенные, сильно близорукие глаза. В очках только одна дужка.
- Что у тебя с очками? - спрашиваю я.
- Сломались, - отвечает она.
- Ну-ка дай.

Из шарнира дужки выпал маленький винтик, соединявший её с рамкой оправы. Я вставляю вместо него загнутый кусочек канцелярской скрепки.
- На, носи!

Она смотрит на меня с восхищением как на волшебника, свершившего для неё чудо.

Копошась с патентами, она ищет иероглифы с помощью круглого облупленного стекла, детали утилизированного фотоувеличителя. У меня в ящике письменного стола несколько покупных луп. Я принёс ей одну.
- Попробуй вот эту. С ней, наверное, половчей будет.

Она расплывается в улыбке бесконечной благодарности.

У неё очень русское имя и типично тюркская фамилия, то есть кровей она была восточных.

Про отца, подарившего ей фамилию, она мало знает. Он рано умер. Она живёт с престарелой мамой в частном доме на границе Пролетарского и Зареченского районов.

В обеденный перерыв я захожу к ней. Сотрудники разошлись. Комната пустая. Значит, говорить можно свободно.

Говорим обо всём. Она удивляет своей эрудицией. Рассказывает мне о Дали (который мне очень симпатичен) и Матиссе (которого я считаю мазилкой), о французских актёрах, из которых ей особенно нравятся Жан Габен и Жан-Поль Бельмондо (не красавчики, но мужчины с неотразимой харизмой), о русских писателях, бежавших от Советской власти в Париж, о Советских диссидентах не согласных с курсом КПСС и оказавшихся кто за границей, кто на тюремных нарах, о нашем НИИ, который можно сократить вполовину для выгоды государственного бюджета, о текущем политическом моменте.
- Дядя Миша с его перестройкой страну развалит, а дядя Боря её добьёт. Институт наш даст дуба. Народ разбежится. Костяк еврейский эмигрирует в Израиль, а русские доценты с кандидатами пойдут на рынок китайским барахлом торговать. (Не геополитик она, но её прогноз сбылся с замечательной точностью).

- Ты вроде японским решил заняться? – спрашивает она.
- Да, решил заняться.
- Правильно. Но карьеру ты тут не сделаешь. Пока твой начальник шашни с Татьяной Николаевной водит, он тебе ходу не даст. Не нужен ей такой конкурент. Ты же её как ураган снесёшь. И денежкой он тебя не отметит.
- Меня не деньги как таковые интересуют. У меня другая мотивация.
- Какая, разрешите узнать?
- Мне сами по себе языки интересны. Люблю языки учить.
- Что ж, учи на здоровье. Но учти, японский язык – это другое видение мира. Не в каждую русскую голову он войдёт.
- Я это уже почувствовал. Мозги порой наизнанку выворачиваю, чтобы понять, что там японец выражает.
- Будут какие непонятки – обращайся. Помогу чем смогу.

Она вполголоса напевает песенку по-японски.
- Где ты японский выучила? – спрашиваю я.
- Ездила когда-то на курсы в Москву. Но в основном сама по себе выучилась.

Я смотрю на неё с нескрываемым восхищением.
 
Однажды она пригласила меня к себе в гости.

Я пришёл с женой и сыном, которому ещё и года не исполнилось.

Она жила в низеньком старом домике, стоявшем столь близко к дороге, что в дождливую погоду проезжавшие автомашины забрызгивали его грязью из-под колёс.

По двору прогуливался огромный лохматый пёс с рыжими пятнами. Она отвела его в вольер, закрыла за ним калику.

- Это Боб. Умён как профессор, - сказала она. – Породы московская сторожевая. Старый уже, еле лапы таскает. Когда-то подруга подарила. Был маленький пушистый комочек. И вот каким стал.

За сеткой вольера стоял, покачиваясь и опустив голову, громадный пегий кобель.

Прошли в дом. Тесные, тёмные комнатушки. Запах печи, используемой для обогрева.

Появилась и засуетилась её мама, Серафима Михайловна, сухонькая старушка в платочке.
По возбуждённой суете было видно, что она очень рада гостям.

Сели за немудрёный стол. И как только выпили по первой, сын сделал в штаны. Пришлось срочно ликвидировать последствия катастрофы. Со смехом Коза принесла таз с горячей водой, мама подала чистые полотенца…

…. Потом в институте она мне говорила.
- Какая у тебя жена хорошая. Уважительная. Люби её.
- Я люблю.
- Ты правильный выбор сделал.
- Что ты имеешь в виду?
- Мужчина в жизни только два выбора должен сделать. Выбрать себе правильную жену и подходящую работу.
- А сколько выборов у женщины?
- У женщины только один – это мужчина и через него семья и дети.

Я вглядываюсь в неё.
Умные карие глаза. Черты лица не без приятности. Душевная женщина. Мы про это не говорим, но я уверен, что она с готовностью приняла бы радость замужества и счастье материнства.

Но для этого должен быть мужчина. Не обязательно Ален Делон или Бельмондо, но такой, который интересуется не только французской живописью и японскими иероглифами, но и женщиной так как ей интересуется мужчина. Верёвки в голове и очки на канцелярской скрепке не возбудят даже самого неприхотливого мужчину. А годы идут. Пожалуй, даже уже ушли…

Её старый домик снесли. Выдали на двоих с мамой небольшую двухкомнатную квартирку.
- Приходи на новоселье, - пригласила она.

Я пришёл с женой. Единственные приглашённые гости. Комнатки почти пустые, кроме книжных полок и нескольких платяных шкафов ничего нет. На стенах висят вышивки в рамках. Она умеет и любит вышивать и шить. На ней нарядная вышитая кофточка.

- Я вышивку взяла из немецкого журнала, - говорит она, уловив мой взгляд.
- Здорово сделано, - откровенно и без лести выражаю я своё мнение. – Не удивился бы, увидев такое в музее народного творчества.

Она явно польщена таким комментарием.
К нам присоединяется Серафима Михайловна. Вчетвером сидим за столом, разговариваем. Мама предлагает котлетки.
- Вот, пожалуйста, отведайте. По собственному рецепту сготовила.

Котлетки во рту тают.

- Ты где сейчас работаешь? - спрашивает Коза.

Я рассказываю. После развала нашего НИИ, я ушёл работать в маленькую коммерческую фирмочку, присосавшуюся к большому металлургическому комбинату. Навариваем личный капитал, пока кто-то у мартеновской печи сталь варит.

- Этот либеральный бардак скоро кончится, - говорит она. – Власть сменится, и вся жизнь в стране станет другой.
- Это как понимать?
- Наш самый главный начальник уже совсем плохой. Сколько же можно пить? Оставит вместо себя преемника.
- Интересно, какого?
- Во-первых, лысого. А во-вторых, такого, который закрутит гайки.
- Почему ты так думаешь?
- Потому что у нас шаблон такой. Лысый Ленин, волосатый Сталин. Лысый Хрущёв, лохматый Брежнев. Лысый Горбачёв, патлатый Ельцин. И каждый действует в обратную сторону от предшественника. Так что свобода скоро кончится.
- Ничего! - вставила своё слово Серафима Михайловна. – Бог не выдаст, свинья не съест.

Потом я время от времени заезжал к ней по пути с работы домой. В магазине покупал что-нибудь к столу. Приходить в гости к одинокой женщине с пустыми руками как-то некрасиво.

Однажды, приехав к ней, я застал её в очень печальном состоянии.
- Мамы не стало, - сообщила она и, сняв очки, вытерла слёзы.

Что тут сказать? Как утешить человека?

- Н-да.. – протянул я. – Понимаю. Давай помянем её?
- Давай. Я сейчас по-быстрому яичницу сделаю.

Выпили не чокаясь. И тут я допустил чудовищную бестактность.
- Как же ты теперь жить будешь? – спрашиваю. - У мамы была нормальная пенсия. Вам двоим на жизнь хватало. А что теперь будет? Нищета?

Она посмотрела на меня через толстые линзы очков.
- Ты понимаешь, что ты сказал? Ты хорошо свой вопрос обдумал?

Мне мгновенно стало ужасно стыдно. Я лишь только высказал пришедшую мне на ум мысль, что жизнь её теперь превращается в тяжкое существование.

- Не бойся, я выживу, - сказала она, словно читая мои мысли. – Вот только зрение начинает подводить. Ходить с палочкой совсем не хочется.

Посидели. Поговорили.

- Какая-то хреновина по жизни пошла, - говорю я. – Люди озлобились до предела. Вчера возвращался в автобусе домой. Кто-то кому-то что-то не так сказал. Завязалась потасовка. Водитель автобус остановил, бузилы выкатились, и мордобой на свежем воздухе продолжили. Кто кого и за что бьёт – неясно.

- Будет ещё веселей, когда эта либеральная вакханалия закончится. Людей по квартирам загонят, как кроликов в клетки, никто в подъезд зайти не сможет, на улицах камеры слежения установят. Зарплату будут на карточки перечислять, чтобы контролировать деньги граждан.

- Уж больно мрачную картину ты рисуешь, - возразил я.
- Поживём, увидим, - ответила она.

Прошло время. Постоянно гружённый проблемами и суетой жизни, я почти забыл о ней. Вспоминал лишь иногда, когда перед глазами вставали и уходили многие знакомые, друзья, родственники. В последний раз я видел её года два назад. Или пять? Сейчас уж не поймёшь – так быстро летит время. Я ехал в трамвае, смотрел в окно. И вдруг увидел её! Она шла по тротуару неуверенной, шаркающей походкой, пристально вглядываясь вперёд и, очевидно, плохо видя перед собой.

Надо бы посетить её – мелькнуло у меня в голове.

Посетить? Но как? Домашнего телефона у неё не было. Мобильные телефоны во время нашего знакомства ещё были экзотической редкостью. Я заходил к ней запросто через подъезд. Но теперь все подъезды закрыты на железные двери с кодовым замком.

Что делать?

Наверное, поступлю так. Приеду к дому, встану возле входной двери подъезда и буду ждать, пока кто-нибудь войдёт в дом или выйдет из дома. Пройду на второй этаж. Расположение двери на лестничной площадке я помню хорошо. Позвоню в квартиру.

Надежд на встречу не лелею. Она была значительно старше меня, давно пенсионера, да и здоровьем не отличалась. Но зайти надо непременно.