Места детства Иванова

Сосны, камни, мох и маленькие, круглые озёра в гранитных пологих берегах, расставленные среди леса, как блюдечки на столе с налитым в них чаем. Это и есть места детства Иванова – леса, в которых гулял, озёра, в которых ловил раков, городок на берегу Ладоги, в котором рос и ходил в школу, откуда уехал в Ленинград, поступил в институт, работал, женился. И часто вспоминал родные места, нам, друзьям институтским, о них рассказывал. И мечтал вернуться. Вот и вернулся, и меня с собой зазвал - ловить, как в детстве, раков.
Ещё утром этого субботнего дня, мы, городские жители с зеленью в лицах и тревогой в глазах, стояли с рюкзаками у ног на перроне Финляндского вокзала в ожидании электрички посреди вокзальной толчеи и суматохи. Потом четыре часа пути в тряском, переполненном вагоне на жесткой деревянной скамейке, и вот, наконец, они перед нами – сказочные места ивановского детства.
От станции прошли лесом километра три-четыре, выбрали поляну на берегу озерца, распаковались, поставили палатку, разложили костер, сели и огляделись. Тихо – осень дарит последнее тепло; лес стоит прозрачный, просвеченный солнцем, листья планируют беззвучно на воду озёр-блюдечек. Раков ловить будем ночью, а пока светло, надо наловить рыбы на уху. Для наживки набрали шитиков – камень приподнимаешь из воды, под ним футлярчик окаменелый, сложенный из мелких песчинок, чуть толще спички, хрупкий как яичная скорлупа. Надломишь, внутри червячок прячется - шитик.
Выбрали по персональному озерцу, спустились каждый к своему берегу, насадили шитиков на крючки, закинули удочки и затихли. Время от времени перекликаемся через перешеек:
- Клюёт?
- Нет, не клюёт!
- И у меня не клюёт!
Хотел перебросить крючок, подёргал удилище, подёргал, - не идёт, зацепилось. Потянулся неловко к леске и съехал с гранитного берега, как с горки, в озеро. Пока съезжал, перепугался - представил воду ледяную, себя, продрогшего, в мокрой одежде. Всё, думаю, пропала рыбалка. А очутился в воде и изумился, до чего она тёплая: не то, что простудиться, вылезать не хочется. Ну, и поплавал немного заодно.
Просушил одежду у костра. Зачерпнул воды в котелок, пристроил его над огнём. Иванов вернулся со своего озера довольный: добыл мелочь какую-то, - не то ершей, не то пескарей – из них и сварили уху. Славная уха получилась – от ершей навару не так чтобы много, зато с дымком. Поели, и стемнело, – скинули сапоги, закатали штанины и пошлёпали босиком за раками. Способ простой – заходишь по колено и фонариком просвечиваешь воду до дна – раки должны сами сползаться на свет. Должны-то они, должны, но что-то не очень они спешили к нам сползаться. Бродили вдоль берега, бродили, светили фонариками, светили – нет раков! Ну, хоть бы какое-нибудь ракообразное выползло-показалось – нету, и всё тут. Это здесь с экологией беда, рассудили мы. Со времён детства Иванова рядом с городком целый комбинат целлюлозный успел открыться, расцвести буйным цветом, испоганить всё вокруг и со скандалом закрыться. Какие уж тут раки?
Раз так, натянули сапоги, подбросили дров в костёр, уселись по-турецки, разлили коньяк по кружкам, и давай:
- «Мне на долю выпал белый снег…» - любимое ивановское.
- «Он лежал без движенья в белом сумраке дня…» - любимое моё.
- Да Платонов пишет, как если бы вдруг корова заговорила, – это я.
- Да как ты не понимаешь, за мнимой грязью Миллера - душевная чистота! – Иванов.
 Островок костра дрейфует в ночи, беседа - всё жарче. И комментарий полковника из «Козьмы Пруткова» на рифму к слову «Европа» вспомнили и в сотый раз смеялись, и стих Иванова: «Вот друг мой в тамбуре стоит в дыму и пепле сигарет», - и так по кругу без конца, пока не перебрали всё любимое. Под утро только успокоились.
На следующий день сидим под готическим деревянным навесом железнодорожной станции, любуемся перекрестьями выгнутых арок, греемся на солнышке – ждём электричку. Сидим, а в голове у меня копошится, словно рак в камнях, простая мысль: «Ну, нет раков, и не надо, не в раках счастье». И у Иванова в голове, наверно, та же простая   мысль - о раках и счастье…