Волшебство и логика встреча категорий

Взгляд «нынешнего Владимира» — взор из прагматики зрелости на романтику детства, без высокомерия, но с благодарностью и пониманием. Текст моей книги словно демонстрирует, как философское знание, проникая в сознание через обыденное восприятие, трансформирует мировоззрение, открывая новые горизонты понимания реальности.Сейчас, оглядываясь назад, я нахожу еще одно имя для того, что рассказать о том, что случалось с Вовой мной на том чердаке.

Тогда в Вовином доме, стоявшем на нижней и ближней к озеру-ильменю улице, был замечательный чердак. Сухой и просторный, пыльный и нагретый солнцем, для Вовы «подловка» как называют «чердак» астраханцы был всемирным наблюдательным пунктом.
Теперь я понимаю: тот чердак был не складом, а порталом. И книга — не учебником, а ключом.Ризома постмодернистов такой мир разбивает, и не сможет провести должную деконструкцию, не оставляя ничего из того, чтобы могло оставаться неизменным.

Взрослый Владимир Николаевич, понимает почему так казалось: ум не создает человека извне, он пробуждается изнутри от столкновения с тайной. Эта диалектическая особенность делала подростковый разум не статичным, а постоянно развивающимся качественно. Единственно возможный для него тогда. А ведь философия не принимает волшебство, но старается его объяснить.

Составители той моей найденной книги убеждали, что Аристотель развил понимание познания как процесса, ведущего к истинному знанию. Сцена с яблоком и "вещью-в-себе" — прямая отсылка к Аристотелю: Удивление мальчика перед непонятными словами — тот же импульс, что у греков перед звездами.

С этой позиции раскрывается секрет, почему перед его глазами было не только все разнообразие сельских ландшафтов, и то, что часами можно наблюдать за жизнью вольных водных птиц. Только так ты понимаешь, что мир не разделён на высокое и низкое, на философию и быт.

Детский, «неправильный» перевод «субстанции» в лошадь, а «априори» — в бабкину ломоту, был не ошибкой невежды. Это и был акт понимания. Зеленый свет в окне нашего директора школы — это ведь уже не просто свет, а явление, требующее истолкования.

Он чувствовал, как яблочная кислота у него смешивается со вкусом потаенного как в кантовской фразе: «Вещь-в-себе непознаваема». «Ооо, опять помешали, все им что-то надо, одним - списать, другим - болтать… Решено, мне требуется надежное укрытие, чтобы вволю можно было бы читать книгу и думать над трудными словами.
 
Сейчас я ясно вижу, как после той находки у маленького для меня сейчас Вовы все стало иначе, очевидно, что тогда и так происходила «гадамеровская» встреча несводимых обычно «горизонтов». Того для него явного, первого, детского, пропитанного запахами степи и вниманием дедовых инструментов, и другого, потаенного, знанийно-смыслового взрослого горизонта той безличной, строгой мысли, застывшей в тексте…

Немецкий философ Ганс-Георг Гадамер и называл бы это «слиянием горизонтов».  Он повторил много раз про себя эти слова, и много позже, долгие годы, закат солнца у воды напоминал мне о Гераклите, каждая снежинка — о Демокрите, а звёздное небо — о Платоне. С них всё начиналось. И ими же продолжилось. И длится у него до сих пор.

Мальчик впитывал свободу и волю самой природы как ничем и никогда незаменимой среды человеческой жизнедеятельности. Психологи бы заметили, что во всем этом присутствуют самые разные отражения проекции того необъятного, что существует в этом мире.
 
Что такое «априори» для деревенского мальчика? То, что дано до всякого опыта — не в логическом смысле, а в жизненном: бабкина мудрость интуитивного прикосновения через тело, предсказывающего дождь. Так абстракция обретала плоть.

Очень верно то, что он познавал как человеческую среду, как социальную, так и природную, исподволь медленно, постепенно, через контакт с иным, начиная понимать, что таковая еще до рождения каждого способна не только влиять на человеческую особь, но и формировать человека еще даже не на индивида, и даже не человеческой особи, а лишь как зародыш всего этого.

Философия – историческое знание всегда ускользающей реальности, конкретным объектом философии является «складывание» сложнейшей мозаики мира в единое целое, невозможное для осуществления и непостижимое для человеческого восприятия каким-либо иным способом.

В этой книге философия подобна всеобъемлющему рассказу «от себя», без претензии на абсолютный объективизм, а скорее, как о той почве, на которой произрастают многообразие земных плодов. Находка старой философской книги мальчиком Вовой случилась внезапно и в один из таких же обычных, как всегда, дней, но она изменила навсегда всю его последующую жизнь.

Люди – любопытны, стремятся познать тайны, размышляют над загадками, разгадывают ребусы, склонны к интригам, готовы к авантюрам. Слово «философия» в переводе с греческого (с вероятным авторством Пифагора) означает «любовь к мудрости».
«Мы — наследники Эллады, даже когда спорим с ней», — заметил Хайдеггер.

Зарождение философии как специфической формы духовной деятельности относится примерно к началу 1-го тысячелетия до нашей эры, т. е. произошло более трех тысячи лет назад. В ее отблеске, прошлое – все то время, когда появился человек, и через нее мы можем еще вспомнить, что всего две с половиной тысячи лет назад участие богов и богинь в судьбах героев и простых смертных было обыденностью для философов-эллинов.

Сегодня философия служит мостом между наукой, искусством, этикой и обществом. Есть еще в ней много в ней того, что меняет на иное то, что в повседневности нами воспринимается как само собой разумеющееся — утренний кофе, рутинное приготовление пищи в семье, неспешное общение с близкими.

В оптике философского взгляда теряются «мелочи» как индивидуальности, но в своем множестве они превращаются в увлекательно-интересные встречи-феномены, каждый раз требующие глубокого осмысления. Нам привычна мысль о том, что разум – наше все!