Сирота

Весенние каникулы для моего внука в этом году начались на несколько дней раньше положенного по той причине, что занимаясь параллельно в футбольной школе, он умудрился получить серьезную травму колена. Хоть лишние деньки для отдыха еще никому и никогда не мешали, внук очень переживал случившееся из-за пропусков в школе. И надо отдать ему должное: домашние задания, которые пересылала мать, он исправно выполнял. Но все же, было ясно видно, что ему явно не хватает живого общения с товарищами и той особой школьной атмосферы, к которой он привык в течение трех лет обучения.
После выполнения домашних работ, у него оставалось довольно-таки большое количество свободного времени, которое мы вместе проводили в беседах.
Меня приятно радовало то, что он рос смышленным и любознательным мальчиком, ну, наверное, таким же, как и все его десятилетние ровесники. Часто Ильнур донимал меня с очень даже непростыми вопросами, ставил буквально в тупик, и мне не оставалось ничего делать, как обращаться за подсказками в справочную литературу или же пользоваться услугами всезнающей виртуальной Алисы.
В последнее время, он стал серьезно увлекаться историей. Хотя чему удивляться: теперь в нашей стране настоящий бум любви к этой сложной науке. Может и правильно. Как утверждал знаменитый древнеримский философ и политик Марк Туллий Цицерон: « История - учительница жизни». А у этой «учительницы» действительно всем нам есть чему поучиться! Это аксиома!
Сегодня наряду с «домашкой» по предметам, Ильнур получил еще задание выучить песню «Дорога на Берлин». Он подошел ко мне, сел на диван, и обняв меня за шею руками, спросил: «Бабай, ты мне поможешь?»
- Конечно. А в чем проблема? - поинтересовался я, с нежеланием отрываясь от читаемой книги.
- Я не совсем понимаю смысла написанного: кто шел на Берлин, зачем, и причем здесь Минск, Люблин и Варшава?
Пришлось долго объяснять, что речь идет о славных советских солдатах, которые рискуя своей жизнью, освобождали наши города и села, а также территорию западных стран, захваченных фашистской нечистью.
-А ты воевал, бабай? - очередной вопрос внука заставил меня улыбнуться.
- Нет, конечно. Я родился спустя несколько лет после Дня Победы, а вот твой прадед воевал, и более того - на своей «полуторке» он доехал аж до Берлина, туда, куда шли солдаты из твоей песни, - сказал я, потрепав его темно-русые волосы на голове. - Но отголоски той войны не прошли и мимо моего поколения: наше детство пришлось на тяжелые послевоенные годы. Представь: страна только-только стала отходить от самой кровопролитной битвы в истории человечества, еще не высохли слезы у жен и матерей, потерявших сыновей и мужей, еще не залечились душевные раны у детей, потерявших на войне своих отцов, а тут тоже - голод и нищета.
- А как же вы выживали? - тихим, упавшим голосом спросил Ильнур.
-Так и выживали как могли. Питались с весны по осень дарами природы - чем  попадется: ели крапиву, щавель, дикий луг, корни лопуха, свекловичный жом, вар (гудрон) , желуди...да мало ли чего. А еще нас спасала река Медведица, которую мы на свой лад называли «Мидвилча», которая кормила нас рыбой, раками и ракушками. А дома, в лучшем случае, нас ждала чумара, баламык, уря...
- А что это за блюда?
-О-о, это были такие для нас «деликатесы», которые сегодняшним гурманам и присниться не могут: чумара - это клецки, приготовленные из смеси яиц и муки - ржаной или пшеничной. Было бесподобно вкусно, если варили в бульоне из баранины или конины, но такая удача была редкостью. А баламык - еда с очень простыми ингредиентами - вода и мука, уря - тоже без изысков: пшено и молоко, если есть, а нет - тогда вода.
- И ты все это помнишь? - удивился он, покачав головой.
-Запомни, друг любезный, - назидательно сказал я ему, - прожитые годы не могут исчезнуть без следа. Память о них человек бережно хранит  до самой глубокой старости, прячет где-то в уютном уголке своей души в виде воспоминаний.
- Расскажи мне что - нибудь о том послевоенном времени и что тебе особенно запомнилось, - вдруг попросил Ильнур.
Я на минуту задумался: «О чем?». Хотя о тех годах можно было рассказывать часами, а надо ли?
- Вряд ли тебе будет интересно слушать про те далеко непростые годы, - сказал я, слегка погладив его по голове. - Выполняй лучше домашнее задание.
Но видя, просящее лицо внука, я просто не мог сказать «нет» и решил поведать ему одну историю, которая никогда не выходила из моей головы.
Жил в нашей деревне парнишка, который был на пару лет старше меня, и звали его Ришат. Он был среднего роста, худощав, хотя довольно - таки силен для своего сложения. Прямой с горбинкой нос и серовато-голубые глаза, вкупе с иссиня - черными вьющимися волосами, делали его бледное лицо весьма симпатичным. Одевался он очень скромно, даже по условиям тех тяжелых лет: зимой телогрейка, залатанная в нескольких местах, летом - застиранный пиджачок не по росту, на ногах - кирзовые сапоги.
Слыл Ришат замкнутым мальчиком: был молчалив, старался держаться от ребят подальше.Он мало улыбался и когда улыбка на его бледном лице исчезала, в глазах появлялось строгое, даже суровое выражение.
Отец Ришата, как и у многих деревенских ребят, погиб на войне и поэтому его за глаза часто называли ятим бала (сирота). Вскоре это прозвище так пристало к нему, что все, кто обращался к Ришату, прямо так и называли - Ятим. Сначала он сильно обижался на это, некоторых, особо ретивых пацанов, изрядно поколотил, но потом как-то смирился, наверное, понял, что кулаками рот не заткнуть и не стал больше так болезненно реагировать на свое прозвище «Ятим».
Дом Ришата - Ятима (хотя трудно было назвать полуземлянку домом) располагался на другой стороне глубокого оврага. Весной наш пруд разливался, прорывал плотину и вода по этому оврагу текла в течение долгого времени, изолируя несколько домов, включая и избу Ятима, от внешнего мира.
В школу- семилетку он ходил редко, но что удивительно, его почему-то особо и не ругали учителя. Для меня это явление долго оставалось загадкой, потому что наш директор - фронтовик очень любил порядок и поэтому совсем не жаловал бездельников и прогульщиков, а тут, ни с того ни с сего, проявлял к мальчику какое-то непонятное мне великодушие.
Дружить с ним я не дружил: он ничем меня не «зацепил», да и честно говоря,  я его просто боялся и всегда старался избегать любой встречи с ним. Но судьба распорядилась совсем иначе...
Кто жил в деревне в пятидесятых годах, согласится с тем, что настоящим праздником для деревенской детворы, настоящей отдушиной от однообразной жизни и пределом мечтаний о красоте жизни, являлось кино. Это удовольствие доставлял нам молодой белокурый русский парень по имени Павел, который на своей «летучке» приезжал два раза в неделю в деревню и показывал фильмы. Сейчас просто невозможно до твоего сознания донести, внучок, значимость этого события, но для нас тогда каждый его приезд был действительно настоящим праздником!
Ребятишки суетились вокруг киномеханика, как пчелы вокруг улья. Кто-то помогал стащить на землю из машины движок с динамо, кто-то помогал перематывать пленку, другие бегали по деревне и расклеивали афишы. Особо отличившихся помощников, Павел пускал в клуб бесплатно, и это была очень большая удача, потому что с деньгами у всех было туго, ибо родители работали в колхозе за трудодни.
- А что такое трудодни? - спросил Ильнур, смешно вытаращив глаза. Пришлось долго и терпеливо объяснять суть слова «трудодень».
      ... В тот день, который мне особенно запомнился, Павел привез кинокартину «Чапаев», и я с нетерпением ждал вечера, чтобы увидеть кадры с легендарным комдивом. Деньги на просмотр кино обещала мне дать аби(бабушка), которой вчера дали садака (добровольная милостыня у мусульман). Но оказалось, что меня ждало глубокое разочарование: аби при мне достала из сундука глаженый белый платок, на уголок завернула свернутый рубль, принесла из кухни несколько кусков бялеша, катламу и пару перемячей, все это аккуратно завернула и сказала, чтобы я отнес все это Ятиму.
- Аби, но ты же обещала мне этот рубль! - обиженно, чуть не плача, сказал я.
-Нет, - решительно сказала она. - Сейчас пойдешь и отдашь эти деньги Ятиму.
- А как же я? - заканючил я. - Я тоже хочу в кино. Сегодня в клубе показывают «Чапаев».
-Подойди ко мне, - ласково сказала аби, с силой притянув меня к себе и нежно прижав мою голову.  - Радуйся сынок - у тебя есть отец и мать, а он ятим. Ты же знаешь, его отец погиб на войне, а мать парализованная лежит в постели и если бы не его старшая сестра, я даже не знаю чтобы стало с этим мальчиком, наверное, забрали бы в приют.Ты уже почти взрослый, и все это должен понимать. Так что иди и отдай ему этот рубль во имя Аллаха, и пусть твое сердце всегда будет открытым и светлым для людей.
Я медленно, нехотя, шел по улице в направлении дома Ятима, глотая соленые слезы от обиды, стекающие по моему лицу и держа узелок в руках. Погода явно контрастировала моему плохому настроению: было тепло и весело, сквозь кучевые облака на небосклоне, ярко чистым светом проникали веселые лучи мартовского солнца. Кое-где еще лежал маленькими сугробами осевший и почерневший снег вдоль дороги, но уже начинали «оживать» затянутые хрупким по утрам тонким льдом лужи, оттаивающие  под воздействием солнечных лучей. А чему удивляться? Вообще-то нас, детей, всегда старики предупреждали, что март - это время перемен, капризов и неожиданных сюрпризов, когда в один день, например, можно наслаждаться ласковым солнцем, а на следующий - промерзать под колючим ветром и промокнуть под ледяным дождем. И вот помню я, что шел тогда, мартовским погожим днем, и просто не мог надышаться запахом сырой земли, перемешанного с запахом талого снега, - терпкого, свежего, опьяняющего.
Так, любуясь пробуждающейся природой, я незаметно для себя подошел к неказистой избе Ятима, крыша которой была крыта соломой, уже почерневшей от времени; в некоторых местах образовались дыры, которые были аккуратно залатаны полотном  из коры деревьев. Ее северный скат вообще весь покрылся от времени буро-зеленым панцирем мха.
Изба( по-татарски - ызба) Ятима была огорожена высоким плетнем, сделанным добротно из ивовых прутьев. Я осторожно толкнул ветхую калитку и осторожно мелкими шагами направился к дверям, опасаясь нападения громко лающей недалеко собаки. Через полутемные сени с земляным полом, с трудом открыв тяжелую одностворчатую дверь, я попал в избу, которая представляла собой крайне скромное помещение. Большое пространство избы занимала печь, она располагалась сразу слева у входа устьем к окнам.У передней стены, между двумя небольшими окнами, стояла сяке (широкая скамья - у татар), на которой лежали несколько свернутых одеял. За печкой я заметил небольшой чулан, отгороженный от чужих глаз чебелдеком ( тканевая ширма, занавеска).
Сказать, что увидев меня, Ятим был сильно удивлен, значит ничего не сказать: он был до того ошарашен, что даже выронил ложку с дымящимся супом. Подняв молча ее, Ятим еще с минуту молча смотрел на меня, а потом, придав голосу строгость, сказал недовольно: «Чего встал: давай проходи или уходи, избу застудишь - не май месяц! Зачем пришел?»
Я передал ему подарок аби. Он осторожно взял его и сложив ладони совершил дуа по мусульманскому обычаю в знак благодарности.
Видя, что я собираюсь уже уходить, Ятим вдруг подошел ко мне, положил руку на плечо и совсем другим голосом - мягким, спокойным, попросил остаться.
- Будь другом, помоги, пожалуйста, одному мне не справиться: надо мать подержать на боку, пока я у нее поменяю белье и обработаю пролежни. Обычно это мы с Халидой делали, но ее сегодня с утра увезли на станцию разгружать уголь и неизвестно когда она приедет. Пойдем в чулан, ани (мать) там лежит.
В полумраке чулана я заметил тело полной женщины с толстыми венозными ногами. Ее грузное тело тряслось, по распухшему лицу текли слезы, она всхлипывала и тихо  стонала. Увидев меня, женщина спросила слабым голосом: «Кем бу?» («Кто это?»)
Ятим назвал мое имя и предупредил мать, что собирается поменять ей постельное белье.
Мы вдвоем осторожно перевернули ее на правый бок и Ятим коротко приказав мне: «Держи!», сам побежал куда-то. Как не старался я, но мои слабые ноги не удержали тяжелое тело, и женщина глухо вскрикнув, со стоном рухнула на кровать. Подбежавший с какими-то тряпками и пузырьками Ятим, и увидев что случилось, бросил зло мне упрек - «Кулсыз!» («Безрукий!»), бросился поднимать мать до нужного положения; выйдя из минутного оцепенения, я кинулся помогать ему.
С этого дня наша встреча постепенно переросла в дружбу и с каждым днем все больше и больше крепла. В любое свободное от учебы или домашних дел, я бежал к своему другу Ятиму. С ним было интересно и легко. Если бы ты видел, Ильнур, с каким упоением он рассказывал отрывки из произведений классика татарской литературы Габдуллы  Тукая, особенно его сказки: «Шурале», «Су анасы»(«Водяная», «Кажя белян Сарык» («Коза и Баран») ... - диву даешься! Во-первых, он знал эти произведения почти назубок и декламировал без запинки, а во-вторых, когда рассказывал, то использовал умело  жесты и мимику, менял интонацию.
Часто смешил меня анекдотами про Ходжу Насреддина.
Иногда мы по очереди читали потрепанные книги из школьной библиотеки, авторами которых были известные татарские писатели и поэты Хади Такташ, Кави Наджми, Хасан Туфан, Адель Кутуй...
Устав от духовной пищи, мы выбегали на улицу, играли в разные подвижные игры - в «чюряк» («чижик»), «гузну» («городки»), прятки, гоняли наперегонки самодельные арбы.
Вдоволь наигравшись и остро почувствовав, что наши детские организмы требуют подпитки, мы шли обедать, но тут-то, как раз и возникали большие сложности. То что я приносил иногда из дому, нам хватало на первые два-три часа, а дальше - мы опять были голодные. Скудные продовольственные запасы, которые были в доме у Ятима, старались не трогать: берегли для его матери.
И тогда мы бежали к деревенскому пруду, где рядом с ним, возле моста, стоял колхозный амбар - келят, который состоял из трех секций, построенный из крепких цилиндрических бревен.Там хранилось все богатство колхоза: семенной материал на посевную, хозяйственная утварь, продукты...Осенью туда привозили овощи и фрукты с бахчи. То есть, нам ребятам, было чем там поживиться. В крайнем случае, мы выпрашивали у заведующего келятом Хариса абый несколько пригоршней пшеницы, которую потом жарили у Ятима дома на керосинке.
... В конце марта, когда мы в очередной раз прибежали к келятю, то увидели большую толпу взволнованных односельчан. Не понимая что происходит, мы с Ятимом стали протискиваться сквозь собравшихся людей, в надежде увидеть происходящее впереди. Перед нами предстала следующая картина: посреди стихийно возникшего круга людей, прикрывая лицо рукой от яркого солнечного света, ходил одетый во все старье неизвестный человек и говорил, размахивая руками, какие-то непонятные слова, которые понять было весьма сложно, да вдобавок мешал вдруг набежавший сильный весенний ветер.
Чужак пугливо озирался по сторонам и лопотал лишь одно - «Шатта-шатта, шатта-шатта...»( как нам послышалось).
Несколько человек окружили Шакира Алиева, ученика седьмого класса,  слывшего одним из лучших учеников школы по знанию немецкого языка, который яростно доказывал, что он четко слышит немецкую речь и даже уловил имя этого незнакомца - Отто Вернер.
Стоящий рядом с нами Мансур абзи, который дошел до логова фашизма - Берлина и запомнил там несколько немецких слов, громко крикнул незнакомцу: «Хенде хох!»; люди притихли в ожидании ответа, но его не последовало: чужак никак не отреагировал на выкрик фронтовика, если не считать минутную паузу, допущенную им,  а потом - бросив короткий взгляд на него, опять стал бубнить свое, как мантру - «шатта-шатта...»
Подумав немного, Мансур абзи оглядел, ожидавших его вердикта людей, и  выдал свое умозаключение: «Юк, бу нимеч тугел» («Нет, это не немец»).
Подошедший председатель колхоза Адельбеков все же решил пригласить для пущей убедительности, преподавателя немецкого Сару Хамзиевну.
Когда прибежавшая молодая учительница заговорила с неизвестным на немецком языке, случилось чудо: он моментально преобразился - оживился, повеселел и стал торопливо отвечать на ее вопросы, будто боялся, что не дадут ему выговориться.Тут всем все сразу стало понятно - немец!
-Нимеч!!! У-у,  ерткыч хайван! -  зловещий гул пронесся по округе: тут же раздались истошные женские крики; послышался отовсюду несмолкаемый громкий  плач детей. Толпа негодующе загудела и как по команде разом шарахнулась от неизвестного подальше, как от прокаженного.
Вдруг увесистый камень, пролетев через головы скопившихся людей, попал в голову немца и он вскрикнув, медленно осел на землю. С его головы, которую он схватил двумя руками, сквозь пальцы незнакомца потекла алая кровь.
- Кем ыргытты таш?(«Кто бросил камень?») - зычно крикнул председатель колхоза, со злостью оглядывая толпу.Увидев ревущего Ятима, он сразу обо всем догадался, и стал пробираться к нему.
Я увидел вздрагивающие плечи Ятима от приступа плача, его перекошенное от гнева лицо; сквозь громкие его всхлипывания звучали яростные слова: «Мин аны барыбер утерям!». («Я его все равно убью!»).
-Булды, булды, елама, улым. Аларны Алла инде болайда каргады, - тихо говорила Каусяр апа, глажа его по голове и пытаясь успокоить. - Совет солдатлары этиен очен уч алдылар. («Советские солдаты уже отомстили за смерть твоего отца»).
Вскоре приехали милиционеры во главе с лейтенантом Григорьевым и увезли немца и Ятима в район.
Где-то через неделю, председатель Адельбеков по большому секрету поведал колхозникам, что военнопленный немец Отто Вернер, который строил вместе с другими заключенными дома в райцентре, по решению Советского правительства, должен был убыть домой. Но Вернер решил остаться в Союзе, и пошел ради этого на такой отчаянный поступок - сбежал.
- А что стало потом с Ятимом? Его посадили в тюрьму? - спросил Ильнур, обеспокоенный судьбой моего героя.
- Нет. Через неделю разбирательств в районе, его отпустили и он еще год жил в деревне, а потом, после смерти матери, его направили в суворовское училище. Он стал офицером и по службе побывал на разных точках нашей необъятной страны. Дослужился до полковника.
  ...Прошли годы. Однажды придя из школы, Ильнур сообщил мне радостную весть, что он написал на уроке сочинение, где главным героем стал Ятим - Ришат Сабиров.